Студенты

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич

–  Тебя мама избаловала, папу на тебя надо было.

–  Та-а-ак... Это, конечно, было бы лучше, потому что от папы я давно сбежал бы в Америку и, по крайней мере, стал человеком, а теперь я шут гороховый...

–  Ну, брат, уважил ты... стою и думаю: да куда же девался наконец мой племянник Тёма?

Карташев усмехнулся.

–  Тёма, собственно, умер, осталось только гнилое тело, в котором шевелятся еще черви, - это вы и принимаете за жизнь.

–  Да ты просто с ума сошел!

Карташев рассмеялся.

–

 Сошел с рельсов, сошел с ума, сошел с колеи жизни... Лечу под откос, а вы разговариваете со мной, как с путным. Я ведь теперь и сам не знаю, что через секунду сделаю и с собой и с вами. Иногда иду по улице и думаю: брошусь и начну всех, всех, как бешеная собака, кусать, пусть не я один пропадаю, пусть заразятся и другие.

–  Если бы это говорил какой-нибудь купеческий, избалованный сынок... но человек с высшим образованием...

–  Э, дядя, оставьте хоть образование: ходим вокруг да около, а к образованию ума и сердца, как говорил Леонид Николаевич, еще не приступали... Навоз времен мы все с нашим образованием...

–  Так ломаешься... не знаешь уж, что и говоришь.

–  Не то что ломаюсь, а изломан уж весь...

–  Ну, брось же ты, Тёма, этот тон... Порядочный человек... ну, застрелится, а не будет же через час по столовой ложке...

–  Порядочный? так я же и не порядочный...

–  Агусиньки! как маленький ребенок.

–  Ну, вот, ребенок?.. И все, что я говорю вам, одно ребячество?

–  Ребячество.

–  И ничего заслуживающего внимания нет в этом?

–  Нет.

–  По чистой совести и правде?

–  Как люблю моего бога.

–  Просто с жиру человек бесится?

–  Только.

–  И можно так жить?

–  Можно...

–  Душа без тела может жить?

–  Может, конечно... на том свете одна же душа.

–  А на этом тело без души? Ну, тогда, конечно, больше не о чем и говорить: вы убедили меня, и я хочу жить!.. И какой же скотиной я сделаюсь, дядя, только ахнете... Возьмите...

Карташев вынул револьвер.

–  Ты хотел лишить себя жизни?

–  Да.

–  Давно ты его носишь?

–  Третий месяц.

–  Можешь смело носить и дольше, - сказал дядя, положив револьвер на стол.

Карташев покраснел.

–  Это зло и справедливо, но это только показывает, как и вы презираете меня.

–  Мой друг! честное слово - уважать не за что.

–  Конечно... но вы даже не признаете, что я добрый человек.

–  Я вижу злость, раздражение, вижу, если хочешь, сумасшедшего человека, вижу массу дурных задатков, но ничего доброго.

–  Дядя, голубчик, - захохотал Карташев, - а полгода тому назад что вы говорили?

–  Тогда так и было.

–  Значит, через полгода я стал другим человеком?

–  Что ж? это постоянно бывает.

–  А не бывает так, что, когда

поля засеют гнилыми семенами и бурьян начнет глушить их, говорят: не то сеяли? Ведь поле-то сеял не я.

–  Да, ты святой: перед тобой только свечку зажечь... Экая же, ей-богу, подлость человеческой натуры!.. сам наделал гадостей и всех, всех обвиняет, кроме себя. Ей-богу, Тёма, в тебе нет даже гордости твоего рода.

–  Ну, хорошо, гордость есть. Я согласен, что я круглый подлец: так отчего же вы мне не даете убраться к черту?

–  Ах, Тёма, я уж болен, - в эти полчаса ты вымотал из меня всю душу. С тобой я сам сойду с ума. Делай что хочешь - стреляйся, вешайся, я еду домой!

Дядя, взбешенный, с налитым лицом, с глазами полными слез, схватился за шапку.

Карташев смутился.

–  Ну, хорошо, едем к доктору.

–  Слушай, Тёма, в последний раз говорю: ты все эти разговоры со мной брось... с меня как с козла молока - возьму и уеду.

–  Только не пугайте. Не уедете: против мамы не пойдете! Оставьте! вы у нее под таким же башмаком, как и все мы. Приедете, и что ж? Что Тёма? И не для меня вы и приехали... а когда я вижу, что вам делается больно, мне и жаль... пожалуйста, не пугайте... поняли?

–  Я понимаю, что ты сумасшедший и нагло пользуешься добротой своего дяди.

–  Что правда, то правда... Ах, дядя, я теперь перед смертью хочу быть по существу: будьте по существу, и лучшего племянника вы никогда не найдете себе.

–  Я уж не знаю, как и быть: я, твой старый дядя, у тебя первый раз в гостях, делай что хочешь - как хочешь, так и принимай меня...

–  Вот, вот, вот... Дядя, дорогой мой, как я рад вас видеть... Я ценю все: вы не побрезгали поцеловаться, я целую вашу руку.

Дядя не успел отнять руки.

–  Ну, ей-богу же, сумасшедший!

–  Вы не хотите видеть водки? Вот она!

Карташев швырнул бутылку за фортку.

–  Вы не хотите, чтоб я пил? даю вам честное слово, что не буду... Вы хотите, чтоб я шел к доктору? Иду! Вы, наконец, с дороги хотите чаю, кофе? Сейчас все будет.

Дядя стоял растроганный и, качая головой, шептал удрученно-ласково:

–  Дурень ты, дурень...

Карташев вдруг бросился на кровать и, безумно рыдая, уткнулся головой в подушку.

–  Тёма, Тёма, Христос с тобой... дитятко мое дорогое!

Дядя ловил его голову, целовал ее, и слезы текли по его щекам.

–  Я изболелся, - рыдал Карташев, - я изболелся... Я измучился, все порвалось во мне... все живое рвется, рвется... А-а-а...

Это были вопли и крики такого страдания, такого отчаяния, какое не требовало объяснений и было понятно доброму, маленькому, с большим рябым лицом человеку. Он сам плакал горько и жалобно, как плачут только или дети, или очень добрые, с золотым сердцем люди.