Студенты
Шрифт:
– Ну? - заинтересовался Карташев.
– Ну, прибежал назад заяц. Сидит опять и старается и виду не подать, что вот он, заяц, слово сдержал.
Корнев опять принялся за ногти.
– Мог и не сдержать, - произнес он раздумчиво.
– Какой остроумный Щедрин!
– Да-а... Это, впрочем, не мешает тебе его не читать. Все "Рокамболей" жарите?
– Нет, надоело уж и это.
– Пора.
Пришел Шацкий.
– А-а! это вы... - небрежно ломаясь, протянул он Корневу руку в перчатке.
– Ну-с, вы
Шацкий начал медленно стаскивать перчатки.
– Ну-с и что ж? Режете, потрошите и за счастье считаете, не вытирая рук, завтракать потом?
– Во-первых, не кричите.
– Я, кажется, у себя дома... а во-вторых?
– Во-вторых, оставьте нас, маленьких людей, лучше в покое.
– Понимаю...
Шацкий понюхал воздух.
– Сплетнями пахнет... успели...
Шацкий хотел сесть в кресло, но в это время Карташев, вскочив, бледный и взбешенный, бросился на него, и Шацкий, вместо того чтобы сесть, желая быстро подняться, не удержался и с креслом опрокинулся на пол.
Падение Шацкого расхолодило гнев Карташева, но Шацкий взбесился.
– Что ж ты наконец, - сказал он, поднимаясь, - окончательный разбойник?
– Молчать!..
– Ну, вот вам, извольте, - обратился Шацкий к Корневу.
– Я решительно ничего, господа, не понимаю.
– Да эта скотина воображает, что я без него тут тебе сплетничал на него...
– Об вас ни одного слова не было.
– Да и нечего говорить было, хоть бы и хотел. Что я тебе денег не дал? Во-первых, тебе на букет двадцать пять рублей дал; во-вторых, пятнадцать ты взял; в-третьих, когда ты опять попросил, я только и сказал, чтобы ты опять дяде написал...
Карташев стоял растерянный, сконфуженный и не смотрел на Корнева.
– Я сам отказался, во-первых, от твоих денег, а во-вторых, я сказал тебе, что отдам деньги не сегодня-завтра.
– Только пятнадцать.
– Все сорок.
– Это новость...
– Ну, так вот знай; а в-третьих, с получением денег я от тебя уезжаю.
– Не удерживаю.
– Тоже идиот и я был... с таким господином связаться.
– Я думаю, теперь, когда между нами все кончено, можно бы и не ругаться?
– Ну, мне пора, - поднялся Корнев и, не смотря на Шацкого и Карташева, стал прощаться.
– Прощайте, прощайте, доктор, - говорил Шацкий таким тоном, как будто ничего не произошло.
– Билет я тебе передал? - сухо спросил Корнев.
– Да; деньги тебе сейчас?
– После.
– Это куда? - поинтересовался Шацкий.
– В оперу...
– В небеса, в рай, конечно...
– Да, конечно.
– По чину?
– Да, да... - с презрением, скрываясь за дверью, ответил Корнев.
Карташев пошел его провожать. Они молча дошли до дверей.
– Это что за букет еще? - угрюмо спросил Корнев.
– Да эта дурацкая, глупая история.
Карташев смущенно наскоро рассказал, в
Корнев сосредоточенно выслушал.
– Я советую тебе действительно поскорее разъехаться с этим господином. Ведь этак не долго и... совсем разменяться.
– Пустяки!.. Ну, посмотрел на другую жизнь. Я непременно разъедусь, как только получу деньги.
– Тебе много надо? Завтра я тебе рублей пятнадцать мог бы дать.
– Я тебе сейчас же, как получу, отдам. Я тогда сейчас же и перееду. Здесь просто клоака.
– Ну, так я завтра в театр принесу. Прощай... Послушай, ты все-таки не давай себе воли. Что ж это такое? чуть что, драться лезть. Это уж совсем какое-то юнкерство.
– Да с ним совсем с толку собьешься. Язвит, бестактный, бесцеремонный.
– А когда захочет, может другим быть. Ну, прощай.
Карташев возвратился в комнату спокойный, скучный и задумчивый. Не было больше ни гнева, ни раздражения; хорошо ли, худо ли, но вышло так, что приходилось сказать ему решительно: конец.
Шацкий тоже что-то чувствовал и без ломаний, усталый и скучный, раздевался. На другой день они оба не сказали ни слова друг другу, - вечером Шацкий отправился к Бергу, а Карташев в Мариинский театр.
Сперва он сидел там грустный, равнодушный.
В антрактах Корнев напевал ему вполголоса арии и твердил:
– Прекрасная опера...
– И мне нравится... - после третьего действия заявил Карташев, обыкновенно новую вещь мне надо раз десять прослушать, прежде чем что-нибудь пойму, а тут как-то я и музыку, и мысль, и, именно через мысль, музыку понимаю... Танец цыган.
Корнев вполголоса начал напевать.
– Ах, какая прелесть! - вспыхнул Карташев.
В передаче Корнева ему еще больше понравился мотив.
– Нежная, больная мелодия... И под нее засыпают страсти, но чувствуется, что вот-вот искра, и они опять с новой силой вспыхнут... И все так тонко... Декорации... Ты заметил сумерки: нежный, нежный просвет, а темные, страшные тучи уже ползут, надвигаются: одна половина города уже охвачена мраком, а другая еще в ясных, золотистых сумерках. В этом контрасте такая непередаваемая, какая-то неотразимая сила: и покой, идиллия, и как будто эти тучи и не надвинутся... А они уж тут... И музыка, и больные страсти больных людей... Как будто в жару, в бреду... Нет, хорошо... прелесть. Осмысленная опера.
Корнев слушал восторженные похвалы Карташева, грыз ногти, что-то думал и, когда Карташев кончил, сказал:
– Вот видишь, как ты можешь чувствовать, а сам из Берга не выходишь...
– Ах, какая прелесть! Ах, какая прелесть! - говорил Карташев, одеваясь после оперы. - Я весь в огне этого зарева, музыки, страстей!.. Туда бы, Вася...
– Едем ко мне, - позвал Корнев.
– С удовольствием.
Они вошли в комнату с ароматом и впечатлениями театра. У Корнева на столе лежал Гете, и Карташев стал перелистывать книгу.