Строговы
Шрифт:
Старик на мгновение опешил и, все еще недружелюбно и недоверчиво осматривая Матвея, прошептал:
– А мы его в гости поджидаем.
– Ну вот и сговорились! – засмеялся Матвей. – Веди!
В маленькой прихожей старик остановился.
– Ольга Львовна! – позвал он кого-то из комнат.
Послышались торопливые шаги. А когда дверь открылась, Матвей увидел перед собой свою старую синеглазую знакомую.
Через раскрытую дверь он успел заметить и Соколовского, который быстро прошел в соседнюю комнату.
– Федор Ильич! –
Соколовский быстро пробежал глазами по строчкам, схватил Матвея за руку и, крепко сжимая ее, крикнул:
– Оля, ура! Связь с тюрьмой есть! Садитесь, рассказывайте. Как разыскали нас? Как там Беляев? Впрочем, сначала познакомьтесь: это моя жена и товарищ по работе.
Матвей обернулся к синеглазой молодой женщине, одетой в простенькое домашнее платье и туфли на босу ногу.
– Ольга, – улыбаясь, сказала она, протягивая руку.
За чаем Матвей рассказал и о прокуроре, и о Капке, и о побеге Никитина, который помог ему получить назначение в барак политических. Соколовского интересовало все, и он долго и внимательно расспрашивал о всех тюремных порядках. Потом позвал Матвея в соседнюю комнату и попросил его снять сапоги и форменную тужурку.
– Зачем это? – удивился Матвей.
– Придется нагрузить вас литературой, – серьезно ответил Соколовский, – нелегальными книжками, газетами.
– Вот спасибо, Федор Ильич! Никогда не читал этих – как вы сказали, нелегальных – книжек.
– Нет, Строгов, с этим вам придется повременить. Да и многого тут вы еще не поймете. Все до последнего листочка я прошу вас передать товарищу Мирону.
– Мирону?
– Да. Так всегда называйте Тараса Семеновича, когда будете бывать в этой квартире.
Соколовский повесил на шею Матвею полотняную сумочку с брошюрами и показал, как нужно, чтобы не попортить газет, обертывать ими ноги.
Когда Матвей вернулся в столовую и, надев шинель и сверху ремень с кобурой, стал прощаться, Ольга окинула взглядом его крупную фигуру и нерешительно сказала:
– А что, если… Федя, может быть, мне безопаснее пойти вместе с товарищем Матвеем?
– Неплохая идея, – тотчас же отозвался Соколовский. – Вряд ли шпики будут обращать внимание на подругу тюремного надзирателя. Только одеться надо соответствующим образом.
– Я оденусь под купеческую дочку, – засмеялась Ольга. – Как, Матвей Захарович, – вы ухаживаете за купеческими дочками?
Матвей смущенно улыбнулся, не найдясь, что ответить Ольге Львовне.
Спустя несколько минут оба вышли в глухой переулок. Было тихо. На землю медленно опускались пушинки снега. Откуда-то доносилась музыка духового оркестра.
– Это, должно быть, на катке оркестр играет, – заговорила Ольга.
Звуки оркестра приближались. Звенели медные тарелки,
– Не должно бы, – прислушиваясь, сказал Матвей. – Под такую музыку только нам, мужикам, на парадах топать.
Он оказался прав. Не успели они дойти до перекрестка, как мимо них по широкой улице прошел военный оркестр. Вслед за ним маршировали солдаты с винтовками на плечах, с полной выкладкой. Впереди каждой колонны, гордо посматривая на толпившихся по тротуарам прохожих, шагали офицеры. Солдаты усердно месили ногами рыхлый снег, лица у них были хмурые, невеселые.
Матвей и Ольга двинулись по широкой оживленной улице. Ольга первая заметила, что происходит что-то необычное. Прошел полк, звуки военной музыки давно заглохли вдали, а народу на тротуарах стало как будто еще больше.
– Что это там? – останавливаясь, спросила она и показала глазами на противоположную сторону улицы, где перед забором, у какой-то белой афиши, толпился народ.
– Прощайся с любезным, красотка, – сказал, подмигивая и покручивая ус, остановившийся рядом жандарм. – Война!
– Призыв? – обратился к нему Матвей.
– Приказ о мобилизации.
Ольга дернула Матвея за руку и повела его в сторону.
– Ненавижу жандармов. Смотрят, словно догола раздевают.
Около них, совсем рядом с тротуаром, медленно проезжал какой-то мужик в санях. Матвей взглянул ему в лицо, но тот, втянув голову в плечи, скрылся до самой шапки за воротник тулупа.
– Тыррр… – донеслось до Матвея сзади.
Мужик встал на колени и, раскрыв рот от изумления, долго смотрел вслед удаляющейся парочке.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
1
Год выдался на редкость неурожайным. Летом беспрерывно лили дожди. Яровые совсем не вызрели, пришлось скосить на корм скоту, а озимые остались неубранными. И хлеб и травы большею частью погнили на полях и лугах. У многих волченорцев амбары уже давно опустели. Еще с осени бабы начали печь хлеб из муки, смешанной с лебедой и мякиной. Из-за нехватки кормов свиней прирезали еще до рождественского поста; к зимнему николе, как начались морозы, принялись за овец и коров. Всех нерабочих лошадей мужики спешили сбыть татарам-скупщикам.
В эту зиму нужда заглянула и на пасеку Строговых. К бедам, причиненным ненастным летом, прибавилась еще одна: доходов с пасеки не предвиделось никаких. Взяток меда был совсем плохой – пчелы все дождливое лето просидели в ульях. Захар берег каждый фунт прошлогоднего, засахарившегося меда для подкормки пчел.
Как-то пошла Анна в амбар, заглянула в сусек и ахнула: чем жить? Подмела все сусеки, зерно ссыпала в мешки. Набралось всего два куля и одна пудовка. Этого хлеба не хватило бы до лета и на еду, а ведь надо еще что-то сберечь на весенний сев.