Строговы
Шрифт:
Агафья умолкла, дыхание ее стало неравномерным, тяжелым, и чувствовалось, что тихие слезы слепят ей глаза, сжимают горло. От всего этого дед Фишка тоже ощутил какую-то легкую, но мучительно сладостную горечь в душе и, боясь, что это чувство расслабит его, завертелся по прихожей.
Агафья заторопилась, быстро перетянула узелок прядью кудели и подала брату.
На полях было безлюдно и сумрачно. Ветер со свистом раскачивал гибкие стволы берез и осин. Сизые облака клубились, переливались, как кипящая вода в котелке. Нахохлившиеся вороны угрюмо и неподвижно сидели
Дед Фишка тропкой подошел к кедровнику. Теперь ему предстояло обогнуть высокий скалистый выступ и, миновав широкую равнину, спуститься в глухое ущелье, ведущее в буераки. Прежде чем выйти на равнину, он остановился и прислушался. Никаких посторонних звуков слух его не уловил. Все так же со свистом метался жестокий ветер да где-то у речки с надрывом горланила ворона. Дед Фишка смело направился вперед и, выйдя на другую сторону выступа, к опушке леса, взглянул на широкую равнину.
Неподалеку от него щипала сухую траву лошадь, запряженная в легкую тележку на железном ходу; возле нее стояли Евдоким Юткин, штабс-капитан Ерунда и высокий, мрачного вида поручик.
О чем они говорили, дед Фишка слышать не мог, но по жестам Евдокима Юткина, то и дело махавшего рукой в сторону буерака, старик понял, что все, о чем говорили ему сегодня бабы, было верно.
«Плантуют, как людей убивать, душегубы!» – задрожал старик от немой ярости, прячась в ветвях мохнатого кедра.
Через несколько минут офицеры и Евдоким сели в телегу и поехали по дороге к селу.
Они проехали мимо деда Фишки шагах в двадцати. Он видел их лица и мог бы услышать разговор, но Евдоким и офицеры молчали, мрачные и нахохлившиеся, как вороны.
«Трусят, видно, убийцы!» – подумал дед Фишка, и ему захотелось схватить что-нибудь увесистое и запустить в них. Инстинктивно он подался вперед, но одумался, не без удивления рассматривая камень, каким-то чудом оказавшийся в его руке.
– Постойте, я вас еще и не этим попотчую, – вслух погрозился он, отбрасывая в сторону серый булыжник.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
1
В глухую темную полночь отряд Матвея Строгова двинулся на новую стоянку.
Вожаком был дед Фишка. Даже Матвей, знавший эти места сызмальства, не рискнул бы в этакую непроглядную тьму вести людей прямым путем, через клюквенные болота и чащу.
Но старик взялся за это без всяких колебаний, и вера людей в него была так велика, что никто из партизан не выразил никаких опасений. Шли гуськом. Чтобы не растеряться, держались за веревку. Один конец ее привязали к опояске деда Фишки, а другой находился в руках у Калистрата Зотова, замыкавшего длинную вереницу людей. Шли медленно. Люди были нагружены тяжелой поклажей. Под ногами булькала вода, чавкала грязь. Холодный осенний воздух был густо насыщен запахом смолы и болотной гнили.
В темноте деревья казались огромными. Макушки их сливались с темным
Шли молча. Разговаривать не запрещалось, но желающих говорить не было. Шли в неизвестное, отрывались от своих родных, обжитых мест, от разоренных, но невыразимо дорогих гнезд, уходили от жен и детей. Куда? Надолго ли? Каждого из партизан охватывало глубокое и тяжкое раздумье. Темнота осенней ночи скрывала озабоченные лица людей.
Три дня потребовалось Матвею и деду Фишке, чтобы убедить мужиков в необходимости уйти из буераков на Юксу. Правда, мужики и сами видели, что опасно оставаться в буераках, но решиться сразу на уход куда-то в «чужедальную сторону», в тайгу, из которой не видно пепелищ своих домов, у них не хватало решимости. Им все еще казалось, что можно переждать беду, не уходя от околиц родного села.
Матвей Строгов доказывал партизанам, что вслед за ними на Юксу пойдет население других сел и деревень, что тайга может укрыть их на зиму, что сама тайга тоже народная и ее надо вырвать из рук купчиков и ростовщиков. Его слушали с затаенным недоверием, и в глазах мужиков он читал вопрос: а нет ли тебе, охотник, какой-нибудь выгоды в этом?
Возможно, что отряд на первых же порах распался бы, если бы в разгар горячих споров в буераки не явился Андрей Горшков.
Как ни хранил в тайне штабс-капитан Ерунда свои замыслы, они стали известны народу. Глухое брожение охватило насильно мобилизованных в «местную армию содействия верховному правителю адмиралу Колчаку», когда мобилизованным стали известны подлинные цели этой «армии». Охотников служить в ней было не много.
За день до похода в буераки на борьбу с партизанами из «армии содействия» началось повальное бегство. Вслед за Андреем Горшковым в отряд пришли еще десять мужиков.
Матвею стало ясно, что всякое промедление с уходом из буераков грозит отряду гибелью. Независимо от «армии содействия» карательный отряд штабс-капитана Ерунды и сам по себе представлял немалую силу. Он был вооружен винтовками, пулеметами, имел конный взвод, и вступать с ним в борьбу людям необученным, плохо вооруженным, охваченным разногласиями, – значило непоправимо загубить все дело в самом его начале.
На второй день партизаны вступили а Юксинскую тайгу.
Для стана облюбовали поляну на берегу большого круглого озера, вбиравшего в себя проточные воды всех речек юго-восточной части тайги.
Озеро было рыбное, окруженное высокими берегами, поросшими плодоносным кедровником и строевым сосняком.
Место приглянулось всем. Мужики удовлетворенно заухмылялись. По сравнению с темными и глухими буераками здесь было просто раздолье. Настроение у всех поднялось, и дед Фишка, желавший показать сразу все преимущества Юксинской тайги перед буераками, заявил:
– Вечером, мужики, свежих окуньков отведаем. Малость отдохну да удить отправлюсь. Я здесь раньше за один присест по пуду ловил. – И старик, пошарив в кармане, вытащил тряпку, в которой хранились крючки с готовыми волосяными лесками.