Стриптиз

Бирюк В.

Правило бюрократа: «Бумага — ножек не имеет, сама — не ходит». А — «историческая закономерность»? Она — с ляжками?

«Человек ни ангел, ни зверь: несчастье его в том, что чем больше он стремится уподобиться ангелу, тем больше он превращается в зверя».

Блез Паскаль говорит о человеке вообще, о хомнутом сапиенсом. Есть специфический подвид: «человек властвующий». На противоречие «ангел-зверь» накладывается ещё одно: «человек-власть». Та самая «историческая закономерность»,

которая и реализуется более всего через «правителя».

Пичай и Башкорд были «властителями». Они вели свои народы к процветанию и приумножению. И при этом сами — оставались людьми.

«Ничто человеческое — не чуждо».

Нормальные человеческие привязанности, Пичая — к сыну, Башкорда — к жене, заставили их, для решения личных проблем, совершить действия, доступные лишь «правителям». Личные привязанности проявились в общественной сфере. Повлияв на поведение «правителей», изменили положение подвластных им народов. Оборвали прежние «исторические закономерности».

Не ново.

Миклош Хорти, витязь Надьбаньяи, правитель Венгрии между мировыми войнами. Всю жизнь носил адмиральский китель. В Венгрии, не имеющей выхода к морю. Регент Венгерского королевства. В котором не было короля. Всё своё правление стремился «вернуть взад» утраченные «королевством без короля» земли, обратить вспять «историческую закономерность». В октябре 1944 заключил перемирие с СССР. Но Отто Скорцени похитил его сына. И Хорти передал власть венгерским нацистам-салашистам. Мадьяры продолжили воевать.

Позднее его спросили:

— Как же вы так, а?

А он ответил:

— Я просто поменял автограф на клочке бумаги на жизнь сына.

И плевать ему на «историческую закономерность» в форме неизбежного краха Третьего Рейха. Плевать и на гибель тысяч соотечественников. Не считая тысяч всяких… разных других. Вряд ли красноармеец, разрываемый гусеницами немецких танков у Балатона, в тот момент сильно интересовался «исторической закономерностью».

Оба Миклоша Хорти (отец и сын) спокойно дожили свои жизни в тихом городке в Португалии. А бойцы — нет. Хотя «закономерность» этого не предполагала.

Вольтер рекомендует кастрировать правителей. В надежде, что это уменьшит влияние «страстей» на государственные дела. Увы, «человек — ни ангел, ни зверь» — свойства конкретной личности всё равно проявляются. Не в сексе — так по другим поводам. Продолжая загромождать и разрушать «логику исторических закономерностей развития народов».

Здесь, на Земляничном ручье — до взаимного истребления.

* * *

Вечкенза не годился на роль государя: его кидало. Из состояния ступора, апатии — к истерике, гиперактивности. И — спонтанно обратно. Правитель же должен быть разумен. Спокойно планировать свои действия, спокойно, в подходящий момент, их реализовывать.

«Спеши медленно» — очень давняя мудрость.

Один из отрядов ночью отступил с засеки. Сбежали с поля боя. Катастрофа не случилась лишь потому, что в это время половцам стало уже не интересно — что перед ними. Только

то, что за спиной. Опоздай мои ребятки на десяток минут, и достаточное количество половцев проскочило бы за засеку. Тогда живой мордвы вообще не было бы.

Беглецы добежали до леса в паре вёрст. Посидели, остыли, успокоились, поняли, что их никто не преследуют, что вообще-то — мы победили. И вернулись назад в лагерь. За долей в общей добыче.

Вечкенза, как их увидел — с кулаками полез. Снова закатывающиеся глаза, брызги слюней и слов. Пришлось вмешаться. Отряд построили, разоружили и, объяснив им их ошибку, провели децимацию. Начиная с их панка.

Было 98 человек, осталось 44.

Арифметика не нравится? — Мне — тоже. Но против правды….

Каждого десятого вытаскивали из строя, укладывали на бревно, Ноготок показывал как рубить головы. Народ в строю стал возмущаться, бегать, толкаться. Бегунов и толкунов перебили. Успокоившихся, снова построили и снова начали отсчёт. Всем моим парням, кто до сей поры вражескую кровь не пролил, дали возможность освоить новое ремесло.

Медленно, наглядно, спокойно. Регламентировано. Вот есть такое рутинное занятие — убивать трусов. Как дрова рубить. Надо уметь.

Ноготок проводил мастер-класс: правильная постановка ног, правильный хват, замах, дыхание… Они снова разбежались… Собрали… Как говорят математики: «ещё раз и лучше»… Я уже говорил, что я зануда? — Хорошо, больше не буду. Говорить.

Кастусь с перебитыми руками. Горячечный румянец, неровная, возбуждённая речь.

— Что с руками?

— А… там лезли… Твоим наручам спасибо. А то совсем без рук остался бы. А так… переломы — пройдёт… Ты… ты скажи ей… чтобы… ну… мне не удобно…

— Не понял.

— Я штаны снять не могу! А она всё лезет помочь!

— Вот слуга — он поможет. А ты, Елица-красавица, займись делом. Вадавасами своими. Кто добычу в мешок потянет — голову под топор положит.

— Они… они не слушаются.

— Салман, будь добр, прогуляй девушку. Непослушных… рубить на месте. Сигурд, твои славно дрались. Я это видел, я это помню. Но закон не изменился. Всё, что есть у моих людей — получено от меня.

Сигурд морщится, плямкает, уходит к своим. В два негромких рычания приводит нурманов в чувство — начинают вытряхивать барахло. Поглядев на них, на радующегося Салмана с обнажённым полуторником на плече, рядом с напряжённой, натянутой как струна Елицей, начинают разбарахлятся вадавасы. Потом — черемисы.

Мне плевать на то, что называют — «закон войны». Ничего, взятое на поле боя, не стоит жизни. Твоей личной жизни, воин. Позорная смерть мародёра под топором… Ты за этим сюда пришёл?

Я просто знаю, как стремительно, за неделю, советские войска, вошедшие в Польшу, перестали подбирать чужие вещи. После нескольких подрывов на заминированных немцами игрушках и чемоданах. Как прекратились грабежи и изнасилования в Восточной Пруссии. После полусотни «расстрельных» трибуналов Рокоссовского.