Стрелка
Шрифт:
А вот выше по берегу Мологи… Там темно. Чернеют какие-то постройки, где-то редкие костры горят, музыка, женский визг…
«Над речкою скрипят уключины И раздается женский визг, А в небе, ко всему приученный Бессмысленно кривится диск».Кроме «диска» — всё похоже.
Всё, дальше идти нельзя — посторонние будут. Да и место подходящее: тёмная сырая низина, рядом с тропкой — лужа. Я резко присаживаюсь на корточки, разглядываю
– Во как…
Мой «Вергилий» останавливается, оборачивается:
– Чего там? Нашёл чего?
– Ага. Куны.
Он возвращается, наклоняется над моей открытой ладонью с несколькими серебряными брусочками. Пытается схватить, но я сжимаю кулак.
– Ты! Отдай!
– Извини, друг, но ты шёл впереди. Если бы ты нашёл — поделили бы на всех. По «Русской Правде», если нашёл последний — всё только его. Тут, наверное, и ещё есть. Куны по одной не ходят.
Я встаю, внимательно присматриваясь к окружающей растительности, убирая серебрушки в кошель на поясе, откуда только что их доставал. Мой проводник напряженно оглядывает окрестности, азартно лезет на четвереньки в ближайший куст хмыжника, потом, ругаясь, пятясь, начинает выбираться, его свитка несколько задирается…
Я уже говорил, что удар пыром мне ставили в ДЮСШ? Подтверждаю — поставили.
Мой собеседник ахает, хватается за гениталии, воет, катается по земле. Точнее: куляется с боку на бок между голыми прутьями куста. Осторожненько, только по корягам, чтобы не запачкать сапоги, обхожу куст. Вынимаю из кошеля небольшую, размером в маленькую сигару, трубочку.
Защёлка — щёлк, поршенёк — тись, капелька — кап. В ротик. В разинутый от боли ротик глупого «дракоши».
Парень быстренько меняет хват: ручки с самого болючего места перемещаются на самое необходимое — на горло. Как это типично… при употреблении синильной кислоты.
Парень хрипит, дёргается, выгибается. Кидаюсь ему на помощь: вытаскиваю из куста, поднимаю, ставлю на ноги, разворачиваю… правильно. Он сгибается пополам, вырывается из моих рук, падает. В лужу носом. Лужа неглубокая, но глубже и не надо. Затылок закрыт — достаточно. Стою-считаю.
Ну не полезу же я в лужу! Топко там, ноги промочу.
Всё, рефлекторные и прочие движения — закончились. Бедняга отдал богу душу. Надеюсь, ГБ найдёт обновке применение.
Какая жалость! Только что стоял тут на тропиночке, кхекал-мекал, такой молоденький… И вдруг — упал. Сам. Я чуть отвлёкся и вот… А вылезти не сумел. И — залился. Сам. Я — не толкал, не держал, не бил, не топил.
Бедненький. Живёшь себе, живёшь… И вдруг — раз… Бывает. На всё воля божья, все под господом ходим…
Ну, Ванюша, пошли дальше?
Никаких вещей с покойника. Топаю вперёд — до берега Мологи. Какие-то пьяные мужики из нашего войска у костра дружелюбно машут руками:
– Эй ты, хрен смоленский, давай к нам! Выпить хочешь?
– Благодарствую, люди добрые, вы тут слугу княжеского не видали? Шли вот напрямки да… Я думал — он здесь перевозиться будет.
Длинной дорогой — вокруг, вдоль берега Мологи и Волги возвращаюсь к своей хоругви. На бережку горят костры, лежат лодейки. Кто гуляет немелко в предвкушении завтрашнего выходного дня — днёвку объявили. Кто спит после сегодняшнего
От моего костра навстречу сразу вскакивают трое: Сухан, Лазарь и Резан.
– Ва…Ваня, ты… уже?! Ты… как?
Аккуратненько. Мне лжа заборонена — только правду. С чего ж я мозги целый день и напрягал — просчитывал да обдумывал.
Не надо мне времени на обдумывание давать, не надо! Это плохо кончается. Для некоторых.
– Я-то? Хорошо. Одна беда — княжеский сеунчей дорогой подевался. Мы с ним не по берегу — выше двинулись, напрямки. Шли-шли… тропка топкая, неровная, темно уже… Выхожу к берегу — нет никого. А куда мне идти — я ж не знаю, он же ж должен был показать. Ну и ладно, я пока спать лягу. Прибежит сеунчей — разбудите.
Не явиться по княжьему приказу — нельзя: измена, смерть.
Прирезать княжьего слугу в походе — нельзя: измена, смерть.
Идти с ним к князю… получить полтора литра «дури» в одном флаконе… Не думаю, что это хорошая идея. Отказаться — нельзя: оскорбление, смерть.
Явиться со слугой в точку рандеву… Мне там обещан… аттракцион с тремя «укротителями драконов». Трёх таких лбов в бою, хоть — в честном, хоть — в бесчестном — мне не завалить.
Если вам не нравится когда «бьют по чём ни попало», то и не ходите, чтобы и не попало.
Ночь прошла спокойно, а с утра… К моему удивлению, Резан не отпустил личный состав в город погулять по случаю дня отдыха. Пугая непроснувшихся ещё воинов своей резано-рубленной мордой, он заставил всех вздеть брони, разобрать щиты и копья, построиться в линию и топать вверх, вниз и поперёк бережка.
Степень гениальности предвидения старшего десятника я оценил через полчаса, когда к нашему стягу вдруг ринулись с Волги две небольших лодки. В одной хорошо торчали три нурманских патлатых тыковки.
Гридни выскочили из лодки и кинулись ко мне. Кажется, как здесь говорят — «имать». Но тут Резан, до того старательно не замечавший гостей, вдруг заорал нашим хоругвенным воякам:
– Вперёд! Копья держать! Сучье отродье! Шагом! Плотнее!
И сомкнутая линия копейщиков двинулась с бережка прямо на пришельцев.
Был такой… острый момент. Я уж решил… мне же — всё можно! Но вылезающие из лодок следом за норвежцами бородатые бояре завопили:
– Остынь! Охолонь! Назад!
Поскольку мы тут все — из одного войска, одному князю служим, в одну битву идём, то никаких худых намерений ни у кого… нет и быть не может. Исключительно повышение боеспособности подразделения путём отработки упражнения на местности… а вы что подумали? Или вы против повышения боеспособности и укрепления управляемости?
На шум начали поднимать головы и подтягиваться воины от соседних стягов, толпа росла и бурчала. Три длинных норвежца торчали в ней, как флагштоки на коровьем выпасе. В смысле: одиноко.
Один из приплывших бородачей начал вопросы задавать:
– А был ли тута вечор княжий сеунчей? А чего говорил-сказывал?
Я — весь как на духу. Был, говорил, пошёл, пропал. Я — пошёл, не нашёл, вернулся, спать лёг. Можно опросить видоков и здесь, и там на берегу. Дороги не помню, поскольку темнело, да и шёл я следом — не присматривался, но общее направление… следите за моей рукой? Вот в ту именно сторону.