Стрелка
Шрифт:
Всё — хорошо, одно — плохо: «Слишком хорошо — тоже не хорошо» — русская народная мудрость. Пережал ты, паря, перестарался. Хотя с таким исходным материалом, в твоих конкретных условиях…
– Иване… а ты… эта… ты, ну… часто так… ну… с отроками? А?
Мы возвращаемся по постепенно светлеющему леску в лагерь. Лазарь теперь держит вдвое большую дистанцию: ближе трёх-четырёх шагов ко мне не подходит.
– Решил сам попробовать? Извини — ты мне не нравишься, у тебя прикус неподходящий.
Мда… шутка не прошла.
А ведь я уже так нарывался: аборигенам мои «шутки юмора» не смешны.
Население
При чем тут женщины?
Просто не шути.
Приходится успокаивать. Не помогает — хоругвенный начальник брыжжит во все стороны слюнями, словами и междометиями. Эмоции столь сильны, что Лазарь не замечает очередного «минного заграждения».
Ну что за жизнь?! Не один попаданец, так другой! Серьёзно Лазарь попал, многогранно так… вляпнулся.
Пока он, чуть не плача, прутиками очищает сапоги, я заново проверяю свои расчёты. Поэтому, когда Лазарь задаёт следующий вопрос, могу отвечать уверенно:
– Иване, а почему ты с них серебра не стребовал? Ну нет у этого… боярича — со стрыя бы вытянул. А то — взял бы грамотку долговую. Вернётся Божедар из похода — отдаст. Как с меня взял.
– Шантаж… э-э… как же это по-русски…? Ладно. Тут дело тонкое. Твоя долговая грамотка — в вотчину мою уплыла. Помнишь, купец из Елно на вашем подворье был, Гвездонь? Он её и увез батюшке моему. Помру я — долг ему отдавать будешь. Идти в бой, имея в соратниках должников… Прикинь: заставлю я Божедара дать мне долговую грамотку. Пойдём в бой — его люди мне в спину ударят. Тебе, кстати, тоже. Майно перетрясут, грамотку сожгут. С серебром… ещё хуже — даже положить некуда. Я даже просто отпустить этих… чудаков не мог. Они ж сразу подумают: сейчас ничего не взял — потом отыграется. Надо убить, чтобы не рассказывал.
– Так ты поэтому?! Чтобы они… ну… опаски от тебя не имели?! А я-то подумал…
Как зацепило-то парня. Будто небо на землю упало да черти из пекла полезли.
– Ну, а потом-то?! Ты ж их заставишь платить? А? Так это… чтоб им неповадно было.
– Почему я? Ты тоже там был. Никакого участия в этом… грехопадении не принимал. Тебе их и доить.
– Э-э… я как-то… не, я не смогу… ну, они ж никому ничего… вреда какого… не сожгли, не зарезали… я ж не поп…
«Никому — ничего, кроме бога одного». Поэтому — к попам. Логично.
– А я — поп? Ладно. Чует моё сердце, что попусту воду толчём. Не с кого взыскивать будет.
– Как это?!
– Есть у меня чувство, что парня на убой послали. Не верится мне, что можно семь лет в боярской усадьбе такими играми играться, и чтобы никто не знал. Думаю, когда Божедару надо было в княжескую службу идти, родители про сыночка уже прознали. Поэтому и не настаивали, не гнали на княжий двор. Боялись, что наружу всплывёт. Теперь прикинь: хоругвь ведёт Божедар, а по сути — стрый его. Который, похоже, после смерти боярича — первый наследник на вотчину. Так ли, иначе, в бою ли, на стоянке ли, стрый племяша… как-нибудь неявно… Думаю, с молчаливого согласия родителей.
– Свои?! Своего же? Сына единственного?! За что?!
– А кто только что орал не своим голосом:
– Я орал?!
– Ты. Или другие такие. Изведут боярича. Чтобы ихней родовой чести — ущерба не было.
«— Сара! Ваш Мойше — пид…рас.
– Шо?! Занял деньги и не отдаёт?!
– Нет, шо вы! Я же в хорошем смысле этого слова!».
Мда… получить денег с русского боярича… во всех смыслах этого слова…
Лазарь загрузился. А я, вытаскивая целый день весло, размышлял об очевидном.
Свойства личности человека идут более всего от трёх вещей: от крови, семьи, окружения.
Кровь у бояр… пожалуй и послабее смердячьей: у смердов ленивый, глупый, слабый — долго не проживёт. Голод у крестьянина — за плечами стоит. У «вятшего»… сперва холопы да смерды перемрут, потом уж до него очередь дойдёт.
Народная мудрость: «Пока толстый сохнет — худой сдохнет». Вятшие на «Святой Руси» — толстые, обычно. «Толстый» глупый боярич выживет там, где умный, но тощий смердёнок — сдохнет.
Смердёнок в своей семье растёт. Хотя к детям на «Святой Руси» обычное отношение — «доброжелательное равнодушие», однако ж — «доброжелательное».
О сироте сказано:
«Ведь мать хоть и пьяная и безумная, а высоко руку подымет, да не больно опустит, чужой же человек колотит дитя, не рассудя, не велика, дескать, беда, хоть и калекой станет век доживать».
Дети боярские растут сиротами. Нет, их не бьют до покалеченья — опасаются казней хозяйских, а всё — не родное. Разница…
Аристократ Пушкин вспоминает няню:
«Выпьем, добрая подружка Бедной юности моей, Выпьем с горя; где же кружка? Сердцу будет веселей».Крестьянин Есенин обращается к матери:
«Ты жива еще, моя старушка? Жив и я. Привет тебе, привет! Пусть струится над твоей избушкой Тот вечерний несказанный свет».Кому кто ближе. Пушкин о матери не вспоминает.
«Не та мать, кто родила, а та, кто выкормила» — русская народная мудрость.
Дети бояр растут в окружении слуг. Они их выкармливают, они этим детишкам — и семья, и улица. Два из трёх основных источников свойств личности.
«Я составил перечень свыше пятисот картин из всех стран с изображением матерей и детей и обнаружил, что дети на них смотрят на мать, улыбаются матери или ласкают ее, в то время как картины, где мать смотрит на ребенка, улыбается ему или ласкает его, являются редкостью, и появились они в более поздний период».
Посмотрите внимательно на Парижскую Богоматерь. Куда смотрит женщина, как она держит ребёнка. Тех из моих современниц, кто уже вырастил своих детей — просто по глазам бьёт. А девчонки — не видят.