Стрельцы у трона
Шрифт:
Белый клобук патриарха, усыпанный крупными жемчугами, был еще украшен золотой короной, которая широким кольцом обогнула тиару Московского первосвященника. Большой золотой крест, горящий бриллиантами и сапфирами, со вложенной внутри частицей Древа Господня был у Иоакима в правой руке, вместо обычного посоха.
Боком сел он на "осля", покрытого вместо попоны дорогими шалями и мехами, и осенил благословением весь народ.
Боярин Хитрово взял шелковый повод поближе к узде. Конец его подали царю, тоже наряженному в самые лучшие ризы.
Сибирский царевич, князь Ромодановский, Иван
Из-за собора выехала особая, очень широкая, большая телега, вроде помоста, на деревянных низеньких колесах, покрытая коврами и тканями.
Посредине этого движущегося помоста было укреплено довольно большое дерево, с толстыми ветвями и листьями.
Ветви его были густо увешаны яблоками, винной ягодой (фиги) и кистями сушеного винограду.
Здесь же на ветвях уселись четыре мальчика в белых стихирях, дисканты и альты из патриарших певчих. Они громко воспевали: "Осанна" -- и по данному им знаку должны были раздавать фрукты, висящие на ветвях.
Колесница тронулась вперед. За ней -- царь и патриарх, окруженные свитой и царевичами восточными.
Сейчас же из собора потянулся белой сверкающей лентой, в серебряных парчовых ризах весь духовный клир, с образами, с Евангелиями в тяжелых золотых "досках", с блестящими кадильницами, кидая ими клубы синеватого ароматного дыма в тихий теплый воздух, откуда он струйками подымался к синеющим ясным небесам. Здесь чинно шли все митрополиты, протопопы, иереи кремлевские и наехавшие в Москву к этому торжеству.
Все семь станиц (хоров) царских и восемь станиц патриарха, в светлых нарядах, слившись в один громадный хор, выводили стройными, чистыми голосами ликующие церковные напевы под гул кремлевских колоколов.
Московские именитые "гости" (купцы) также разряженные в парчовые кафтаны и шубы, в собольих шапках, шли за духовенством.
Шествие замыкалось снова рядами стольников, дворцовых стряпчих, дворян и "верховых жильцов".
А за ними -- опять ряды ратников.
Громкие приветствия, которыми встречали толпы царя и патриарха, заглушали рокот барабанов, покрывали пение многоголосого клира и гул всех московских колоколов.
Только затихли народные клики в самом Кремле, не успела голова шествия показаться из ворот на Фроловском мосту, как новые приветственные клики словно переплеснулись через высокие каменные стены, ударились в бесчисленную толпу, сгрудившуюся тут, отпрянули от этой толпы с удесятеренной мощью и ширью и покатились дальше, дальше, вдоль берегов Неглинной и Москвы-реки, перебросились на другие ее берега и понеслися дальше над темнеющими вершинами окрестных рощ и лесов.
Около полусотни юношей из числа дворцовых "жильцов" шли впереди царя и постилали на дорогу верхние свои плащи и куски цветного сукна, по которым и ступал Федор, проводя за собою патриарха на "ослята".
Часть народа хлынула из Кремля за шествием, чтобы видеть и то, что произойдет на Красной площади.
Но стрельцы, стоящие у ворот, с неимоверными усилиями погнали толпу обратно. Послышались крики, стоны, проклятья. В гуще и давке многие были сбиты с ног и измяты до полусмерти.
Счастливцы, имевшие возможность взобраться на
Такую же выгодную позицию представляла из себя колокольня Ивановская и другие. Все выступы, ведущие к семи лестницам новых Приказов, крыши соседних зданий тоже были покрыты зрителями.
Никто не вспоминал, что минет ночь -- и у этих самых Приказов, на их крыльце появится дьяк, станет читать приговоры. И внизу, у этих самых лестниц, засвищут палки и батоги, оставляя кровавые следы и полосы на спинах истязуемых бедняков, зачастую виновных только в том, что не могли откупиться от напрасного доноса, от мздоимца-судьи.
Ничего печального не вспоминал народ московский. Он забыл все обиды и притеснения, какие терпел на каждом шагу от бояр, не боявшихся кары со стороны царя, всегда -- больного, безвольного, помышляющего о небе, а не о скорбной земле с теми несчастными, кто осужден жить на ней, вынося угнетение и нужду...
Ярко сияет весеннее солнышко. Звонят колокола, поют детские голоса: "Осанна... Осанна...".
Исхудалый, тщедушный, почти сгибаясь под тяжестью царских риз, идет Федор, смиренно ведя в поводу духовного владыку... Жарко, душно в короне и бармах. Лицо раскраснелось. Он часто отирает пот, выступающий у него на лбу и на шее крупными каплями.
Глядит народ -- и умиление проникает в самые черствые, сухие души. Злоба тает в груди у самых несчастных, обиженных людьми и Богом бедняков.
– - Ишь, какой он... царь-то, -- негромко говорит товарищу какой-то мужичонко из толпы.
– - Тощой да неказистой... Все, слышь, хворает. А ликом, вот, ровно на иконах пишут... Очи-то, очи, погляди... Простой, видно. Боярам ли ево не обойти? Вот и дурят, окаянные... Соки из нас сосут, свою мошну ростят... Соль, брат ты мой... Сольца, на што уж?.. А и к той ноне приступу нет. И с нее дерут, ироды...
– - Со всево дерут... Да ладно. Их пора тоже не минет... А што ты про него толкуешь...
– - и сосед ткнул в сторону Федора, -- так за то не берись, коли чего не можешь. Царь -- так он знать должен, что для земли надо?.. Вон у нас толкуют: молодшего, Петра-царевича, волил покойный государь постановить на царство. Да бояре не дали... А тот, слышь, бают -- куды помозговитей энтого, хоть и молодший... О-хо-хо... Грехи наши тяжкие... А што богомольный царь... Энто што же... Энто -- ему же лучче. Грехи свои отмолит, в рай попадет. Чай, нам не легше от того, что богомольный он. Больше бы царскими делами займался, и часу бы не стало на богомолье... Энто уж верно...
Какой-то юркий человечек, снующий в толпе, не столько глазея на шествие, как ловя общие речи и разговоры, стал было и тут прислушиваться к толкам двух приятелей.
Но в это самое время особое движение, крики и даже брань долетели от Фроловского моста и привлекли общее внимание.
Перед помостом, устроенным для иностранных послов, сгрудилось слишком много народу, и послы ничего не могли видеть, хотя некоторые, сидящие на конях, даже вставали на стременах.
Между тем царь остановил "осля" как раз перед этим местом и, подозвав из свиты своей главного переводчика, приказал ему что-то.