Стрела в печень
Шрифт:
Первым вышел стрелять Акай Кусюмов, а поручик Султанмурат Дюскаев надел островерхую шапку, отороченную волком и встал к щиту, отнесённому на сто пятьдесят метров — шагов.
— Три стрелы у тебя, капитан, — напомнил ему Брехт. — Две на пристрелку и одна на поражение цели. Не хочешь друга заменить на палку?
— Нет, генерал. О себе думай, я попаду.
Иван Яковлевич к народу повернулся. Назвать это тишиной было нельзя от слова «совсем». Пятьсот человек гудели. Каждый шёпотом делился эмоциями и прогнозами с соседом, а выходил общий мощный гул.
— А ну, тихо, кто даже вздохнёт — лично пристрелю! — Гаркнул на собравшихся Брехт. Со всей силы.
— Смирна! — завопил на своих и Семён Андреевич Салтыков.
А
— Стреляй, батыр.
Да, железные нервы только у железного человека. У Акая так, алюминиевые. Он заведомо взял выше. Три же стрелы. Фьють. Бамс. И стрела воткнулась в самый край шита, на полметра выше шапки. Народ, который видел, тот, что в первых рядах кучковался, выдохнул облегчённо, и, правда, воздуха в рот набрали и выдохнуть не решались. Фьють. Бамс. С Султанмурата сбило шапку и припечатало к щиту. Брехт смотрел на стрелка всё это время. Так-то впечатляло. Видно было, что капитан не целится в эту шапку, он стрелял чуть не в небо. Градусов сорок, ладно, тридцать пять было между прямой и тем местом, куда Кусюмов посылал стрелу. А ещё дул небольшой северо-западный ветер, и он как бы под углом градусов в двадцать дул. Не в спину, чуть вправо сносило должно быть стрелу, и лучник выбрал и эту поправку, Брехт прямо за капитаном стоял и видел, как тот сначала прицелился точно по щиту, а потом влево немного руку с луком отвёл. И никаких приборов. И даже расстояние точно не известно. Замечательная штука мозг, долго всяким искусственным интеллектам до такого мастерства расти.
— У-У-У! — загудели болельщики. А за кого ещё трём с половиной сотням башкир болеть.
— У-у-у! — А чего, лейб-гвардейцы тоже люди, и, как военные, понимают, что сейчас почти чудо видели. Будет, что барышням рассказывать на балах.
— Молодец, Акай. Настоящий батыр, — хлопнул стрелка по плечу и Иван Яковлевич.
Поменялись местами башкиры. И Брехт оценил, что Султанмурат, как лучник, на голову выше Акая. Он вскинул лук и практически сразу послал стрелу. Фьють. Бамс. И шапка капитана пришпилена к чёрному квадрату. Даже не целился.
Народ теперь не просто возбудился, он закричал, заулюлюкал, даже грозного Бирона не убоялся. И Преображенцы не убоялись, ни Бирона, ни даже своего подполковника Семёна Салтыкова. Так-то понятно. Бирон он пришлый и немец — перец — колбаса. Чего за него болеть. Он — чужак. Лютеранин. Власть захватил в стране. Через постель к тому же. За что его любить? Стреляет хорошо? Ну, бывает. Вот эти свои ребята, башкиры стреляют не хуже. На шпагах зело опытен и даже делится с офицерами опытом, обучает их. И что с того солдатикам. Один чёрт — немец. И как ни крути, а через постель. Правда… да. Правда, на прошлой неделе объявили, что со старого нового года, то есть с первого сентября, в армии грядут большие перемены. Служить будут не пожизненно, а двадцать пять лет. При этом служба во время боевых действий засчитывается год за два. И говорят войны сии не за горами. Можно и через двадцать лет сапоги снять. Так и не просто выгонят назад в деревню голым, а если умение какое есть и своё дело открыть возжелаешь, то деньгу дадут с отдачей, конечно, но без роста. Взял сто рублёв, сто рублёв по частям за десять лет и отдашь потом. А дело, да какое хошь, только не питейное заведение и не бордель с девицами.
Так это врут про Бирона. Это Государыня Анна Иоанновна так решила, а немец этот его ещё и уговорил не сразу отпустить солдат, а с сентября.
А это чистая правда. Нельзя же просто выпнуть из армии инвалидов, в прямом смысле этого слова и «инвалидов» в современном смысле, то есть — ветеранов, в чисто поле. Нужно их посчитать, построить интернаты для инвалидов, если им некуда идти, построить временные гостиницы, пусть будет казармы, для стекающихся (куда они ещё денутся) в Москву за ссудами.
— Ваня, ты чего медлишь. Испугался? —
— Извини, радость моя, просто задумался. Не любит народ меня. Смотри, какой гвалт подняли.
— Ничто, сердце моё, главное, что мне ты люб. А они просто не понимают, как мне и России повезло с тобой.
Глава 6
Событие пятнадцатое
Я не могу стрелять, когда под руку говорят! Михаил Афанасьевич Булгаков, из книги «Мастер и Маргарита»
Двести шагов пройти не быстро. Это чуть не две минуты. Траву на стрельбище вытоптали почти, а солнце глинистую почву как следует прогрело и просушило. Сотнями сапог оторвали преображенцы и башкиры вчера от неё малые частички и теперь при каждом шаге за Бироном поднималось небольшое облачко пыли, которое сносило почти в ту же сторону, в которую он и двигался. В носу засвербело и он чихнул. Чих он завсегда мозги прочищает. И в этот раз сработало. Испугался? Наверное, не то слово. Понял, что глупость совершил, и назад не отыграть. Да, Анхен лучший небось стрелок из пищалей, которого он знал, но и она по воронам мажет и дистанция очень приличная. И это только, во-вторых, и в-третьих, в, во-первых, ей стрелять по Бирону, которого она любит, без всяких сомнений. А есть ещё и в четвёртых и в-пятых, например — это её первый опыт стрельбы по людям. Ворона, собака, олень или кабан — это неодушевлённые существа, а тут человек. А дрогнет рука у Анны и чего?
— Ты, это, Иегудиил, помогай давай. Слышал, сколько душ в случае победы к богу нашему обратятся. Да и не важно это. Главное — история может повернуться. Точка бифуркации. Чего молчишь? Поможешь?
Молчит, хоть бы кхекнул.
Пока с архангелом Иван Яковлевич разговаривал, до щита с красным кругом в центре чёрного квадрата дошёл. Малевич профан. Вот так ведь красивее гораздо.
Брехт снял треуголку кожаную, как у Джека Воробья. Только без перьев всяких. Пока резко выделяться и кепку натягивать не решился. В Москве сейчас для гренадерской роты Георгиевского полка, которой и не существует пока, шьют новую форму. Куртка, штаны типа бридж, короткие сапожки и на голове кепка, как у военных в двадцать первом веке. Форма грязно-зелёного цвета. На плечах маленькие узкие погоны, но которых будут знаки отличия по образцу из того же будущего — звёздочки зелёного цвета и уголковые лычки. Когда весь лейб-гвардии Георгиевский полк оденет в такую форму, то и полковник этого полка Бирон Иван Яковлевич сможет без косых взглядов, как на идиота, себе такую же позволить.
Снял Брехт кожаную треуголку Воробьянинскую… Воробейскую и нацепил башлык, волком отороченный. Тот же самый, в который уже два раза стрелы угодили. Пахла конусообразная шапка отвратно, и потом чужим и волком плохо выделанным, и чуть ли не мочой. Нет, это скорее конский пот. Ну, да хрен редьки не слаще. Вонь, она и в Африке вонь.
Надел шапку и стал к щиту. Приличное расстояние. Анхен вон махонькая какая.
— Иегудиил!?
Молчит, сволочь этакая.
— Ладно, попросишь ты у меня стакан воды в старости…
— Кхе.
— Другое дело.
Иван Яковлевич встал, спиной опершись о щит. Ссыкотно. Главное — не сходить. В смысле по-большому и по-маленькому. Как потом, если вдруг живым останется, то стрелять самому с мокрыми штанами, да ещё и с вонючими.
Анхен вскинула карамультук, чёрное афганское ружьё отлично видно даже с двух сотен метров. Иван Яковлевич зажмурился. Подумалось почему-то о друзьях из тридцатых годов… Расстрелянных. У него хоть надежда есть, что Анна Иоанновна попадёт куда надо, а не в глаз… А у них? Им стоять страшнее было.