Стрела и солнце
Шрифт:
Гикия схватилась за голову. Не сон ли это? Дева, что же теперь делать? Ей захотелось увидеть Ореста. Не медля увидеть Ореста! Заглянуть ему в глаза… понять… разобраться… как он мог? Может, он сам протянет руку, откроется. Ведь еще ничего не потеряно.
За дверью послышались тяжелые, неуверенные шаги.
Вошел сын Раматавы. Он смотрел сквозь Гикию пустыми глазами — не заметил жены, хотя она и стояла перед ним.
— Орест!
В его неживых глазах мелькнула искра сознания. Лицо безобразно исказилось. Сквозь зубы, как у затравленного зверя, вырвался стон. Отчаяние. Безнадежность. И Гикия
Женщина отшатнулась.
Орест, покачиваясь, проследовал в темный угол. Безжизненно, с деревянным стуком, растянулся на широкой скамье, застланной козьими шкурами, с головой закутался в мягкую полость. Отвернулся лицом к стене, судорожно всхлипнул, устало, натруженно, плачуще вздохнул и затих.
— Предатель! — с ненавистью прошептала Гикия,
Ей хотелось закричать.
Чтобы поднялся переполох, чтобы сбежались люди, схватили этого мерзавца! Но она тут же одумалась, пересилила, стала успокаивать себя. Как бы не совершить ошибку. Страшную, непоправимую ошибку.
Она заставила себя сесть у темного окна, закрыла глаза. Так вот к чему сводилась затея Асандра! Подготовить в Херсонесе удобное гнездо для наймитов. Совершить в подходящий час переворот в пользу Боспора. Захватить город. Все просто. А сколько было произнесено громких слов! Дружба. Мир. Добрососедские отношения…
Ясно, что Орест в самом начале ничего не знал о заговоре — иначе он с первых же дней держался бы совсем по-другому, старался бы втереться в доверие.
Очевидно, ему открыли тайну в ту бурную ночь, когда на дачу Ламаха явился негодяй Харн с двумя спутниками. Гикия вспомнила обрывки подслушанного тогда разговора. Должо быть Ореста долго уговаривали принять участие в перевороте. Пугали. Угрожали. Он не соглашался: «Нет! Нет, сказал я тебе…»
Бедняжка, а она-то думала, что Ореста хотят увезти в Пантикапей.
Да, он не мог пойти на подобную низость.
Ведь Орест — честный человек.
Почему же тогда наймиты Асандра проникли в Херсонес, а херсонеситы ничего не знают? Как «честный человек» мог с этим примириться?
О! Он просто устранился от событий. Усталость. Равнодушие. Пусть люди делают, что хотят, лишь бы его оставили в покое. Ведь он — ничей. И его оставили в покое, да, зато поставили под угрозу жизни сотен и тысяч мужчин, женщин, детей, вся вина которых лишь в том, что они не желают подчиниться чужой власти и стремятся жить так, как им нравится.
Жалкий червь! Он возомнил себя стоящим над человеческой борьбой? Но разве, кроме двух враждебных станов, есть еще и третий, в сторонке, где можно отсидеться, пока другие сражаются? Нет. Любой человек на земле — хочет он, или не хочет — принадлежит той или иной стороне. Равнодушие… Видеть, как шайка бессердечных пиратов, псообразных существ, для которых ничто не свято, готовится пролить человеческую кровь… видеть и равнодушно молчать — не значит ли способствовать преступлению? Да, равнодушие — тоже преступление.
Он не виноват, что он такой; что так получилось — виновата жизнь?
Но ведь человек — не деревянная
Харн и Орест. Казалось бы — что между ними общего? Но если разобраться глубже, они — листья с одной ветви, так же, как Аспатана и даже покойный Дион. Пусть все это — разные люди, но главная черта у них одна; они отделяют себя от других, самое важное для них — они сами, свое. Вот почему в трудный час, когда решается судьба целой страны, судьба тысяч людей, Орест, хотел он этого или нет, оказался на стороне Харна.
Преступник… Но ведь он — муж Гикии! Подлежит уничтожению… Боже! Уничтожить человека, которому принадлежала столько ночей. С которым лежала в одной постели, плакала при судорожных порывах горячего тела… Ведь он — муж! Муж — изумительное слово. Никто на свете так не близок женщине, как муж. Ему известны секреты, которые женщина не открывает даже матери. Все доверено ему — красота, изъяны, явное и тайное.
Предать человека, который растворился в тебе, в котором растворилась ты — не преступление ли это тоже?
Все равно, что самой, в постыдной наготе, предстать перед жадно глазеющей толпой.
Боже, боже! Бедный Орест… Что делать? Время идет. В доме затихают крики пирующих. И тут Гикия вспомнила старинную примету: женщина, если она родилась, да вдобавок еще вышла замуж шестого числа второй декады месяца, всю жизнь будет несчастной. Неужели все наперед предопределено черной судьбой и нет смысла бороться с нею?
Время идет.
Триера грузно покачивалась на холодных волнах Песочной бухты.
Глашатай Поликрат стоял на палубе, уцепившись за мачту со спущенным парусом, и зябко кутался в теплый плащ. Напрягая глаза, он глядел в ночь, на темные массивы херсонесских стен, за которыми один за другим гасли в домах огни. Где же условный знак?
Солдаты-боспоряне сидели тесной кучей под навесом, ждали приказа выгружаться. Гребцы бесшумно двигали веслами, чтобы триеру не прибило прежде времени к берегу. Позади чернели огромные расплывчатые пятна — то качались на воде два других корабля, набитые воинами, как борти пчелами. Как только единомышленники Асандра откроют ближайшие из городских ворот, рои этих свирепых пчел, яростно гудя, вылетят из ульев-кораблей и обнажат стальные жала.
Поликрат продрог и спустился вниз.
Асандр сидел у стола, крепко сцепив зубы, и напряженно глядел в одну точку. Заметив глашатая, слезавшего по ступеням лестницы внутрь судна, царь оживился, бросил на него требовательный взгляд. Поликрат отрицательно покачал головой. Асандр досадливо поморщился, причмокнул и сплюнул.
— Должны бы уже, — проскрипел царь недовольно. — Ох, как надоела эта проклятая качка! У меня колени дрожат. Мутит.
Он пожевал старческими губами, опять причмокнул и поманил Поликрата толстым указательным пальцем.