Стрела и солнце
Шрифт:
Боспорянин покидал Гикию!
Забыв о приличиях, она побежала за ним, как девчонка, и схватила за локоть.
— Дорогой, прости меня! Я обидела тебя, я больше не буду так говорить. Идем домой, Орест. Ну, куда ты спешишь, кто тебя ждет?
Метис остановился.
— Да, — сказал он задумчиво. — Кому я нужен?
— Ты мой, Орест, я тебя никуда не отпущу, — всхлипывала Гикия, вытирая слезы кулачком.
…Внешне Гикия как-будто примирилась с душевным складом Ореста, согласилась принимать его таким, какой он есть.
Но только внешне.
От
Только город, только людские толпы, увлеченные суматохой, вихрем повседневных дел — больших и малых, благородных или низменных, могли растормошить Ореста. И Гикия упрямо тащила боспорянина в гущу этих толп, на улицу, в жизнь, стараясь заронить в холодную душу хоть искру любопытства.
На площади акрополя, окруженной дворцами, базиликами и храмами, у стен которых были водружены плиты с важнейшими постановлениями народного собрания, сверкал беломраморный обелиск с присягой граждан Херсонеса.
— Эту присягу, — с гордостью сказала Гикия, — принимает каждый юноша, достигший совершеннолетия. Но и женщины постоянно носят ее в сердцах. Будь уверен, в час, трудный для Херсонеса, мы сдержим клятву, начертанную на священной стэле!
— А что там говорится? — спросил Орест, лукаво щуря красивые глаза — его забавляла пышность выражений дочери Ламаха. Прочитать сам он ленился.
Лицо женщины приобрело строгое выражение.
«Клянусь Зевсом, землею, солнцем, Девой и богами олимпийскими, — произнесла она торжественно, — что я неустанно буду заботиться о благосостоянии и свободе города и сограждан, не отдам Херсонеса, Керкинитиды, Прекрасной гавани, прочих укреплений, владений и земель никому — будь то грек или варвар, но сберегу их для народа.
…И не нарушу правопорядка, установленного народной властью, и злоумышленнику не дозволю нарушить, не утаю, но заявлю должностным лицам.
…И буду служить Совету как можно лучше на благо города и граждан, сохраню тайну, не скажу ни эллину, ни варвару ничего, что может принести отчизне вред, не дам и не приму дара во зло родной общине.
…И не замыслю несправедливого деяния против кого-либо из преданных граждан, не вступлю в заговор против херсонеситов и доведу до сведения властей, если узнаю о готовящемся мятеже.
…Если я не сдержу эту клятву, да будет мне и потомству зло. Пусть ни земля, ни море не приносят мне плодов, пусть женщины моего рода не разрешатся от бремени благополучно!.. [19] »
19
Текст присяги несколько изменен и сокращен.
Гикия умолкла.
Она знала клятву наизусть, но всякий раз, когда ей приходилось увидеть обелиск вновь, женщину опять и опять поражала суровая и могучая простота
— Пусть ни земля, ни море не приносят мне плодов… пусть женщины моего рода не разрешатся от бремени благополучно, — повторила шепотом Гикия и повернулась, бледная и прямая, к Оресту.
Муж без особого увлечения следил за тенью огромных солнечных часов, занимавших середину площади.
— Орест!
Боспорянин поднял на женщину скучающие глаза. Она молча кивнула в сторону стэлы. Вопрошающий взгляд как бы ждал одобрения.
— Хорошая п-присяга, — отметил метис, подавив зевок. — Но… почему человек особой присягой уверяет окружающих, что не с-совершит подлости? Значит… он от природы н-негодяй, если его принуждают давать клятву в ч-честности.
— Опять! — Она гневно стиснула кулачок и ударила себя по бедру. — Когда ты избавишься от черных мыслей? Человек от природы благороден. На то он и человек, а не зверь. И когда человек принимает присягу в верности, он просто выражает чувства своей души. Понятно тебе?
Боспорянин вяло пожал плечами и отвернулся.
Нет, они не понимали друг друга, эти два совершенно разных человека. В их взглядах не было ничего общего.
И все же их крепко связывало глубокое, точно рана, нанесенная пикой, и сильное, как боль, сердечное влечение, что испытывала дочь Ламаха к боспорскому отщепенцу.
Спустя декаду Гикия решила переговорить с отцом.
Теперь они виделись редко — Гикия отдавала силы и время диковинному супругу.
…Ламах внимательно присмотрелся к дочери. Она похудела. Глаза запали, движения стали резкими, порывистыми. Во взгляде сквозило раздражение.
Архонт поцеловал дочь в лоб.
— Тебе плохо, Гикия?
Бедный старик. Он только диву давался, глядя на зятя,
И как держит земля такое чучело? Со дня первой их встречи Орест не сказал тестю и пятнадцати слов. Нехотя, как из-под палки, кивал старику в ответ на приветствие. Угрюмый, с каменным лицом, сидел у стола во время совместной трапезы. Хмурился, услышав от архонта самый безобидный вопрос, избегал встреч и бесед.
Ламах, которого поначалу сердило поведение боспорянина, постепенно привык к нему, примирился с тем, что послали олимпийцы. Он убедился, что зять не выносит его вида (впрочем, как понял архонт, боспорянин не терпел и других людей), — и теперь обходил комнаты, отведенные молодоженам, стороной и старался не попадаться метису на глаза.
«Змей с тобой! — неприязненно думал архонт. — Не хочешь разговаривать — не разговаривай хоть до самой смерти».
Хорошо уже то, что Орест не вмешивается в дела херсонеситов, не ищет знакомств среди тайных сторонников Боспора, не заводит шашней с врагами народной власти. Могло быть и хуже. Пусть хлещет себе вино. Если разобраться — зять для Херсонеса подходящий. Однако жаль Гикию — ей-то, видно, не очень сладко приходится. Прогнать Ореста? Все полетит в тартар — и мир с царем Боспора, и спокойствие родной общины, и счастье дочери.