Стражи
Шрифт:
— Рано начинаешь.
Я взглянул на свои новые часы, сверкающие на пластиковом ремешке. Он печально улыбнулся:
— Я не об этом.
— Счастливо, — сказал я.
— Всего хорошего, Джек.
Мы замолчали. Потом он достал тоненькую книгу:
— Подарок на прощание.
Великолепный кожаный переплет, золоченый корешок.
— Это Фрэнсис Томпсон «Гончая небес». Надеюсь, тебя минует такая участь.
Я не приготовил ему никакого подарка.
Он сказал:
— Я все еще смогу
— Ну… лучше не надо… там деревенские парни… подумают, что я с приветом.
Он встал и пожал мне руку.
— Я напишу, — пообещал.
— Обязательно. Да благословит тебя Господь.
Разумеется, я никогда этого не сделал… в смысле, не написал. К моему вечному стыду, я узнал о том, что он умер, только через два года после его смерти.
* * *
Саттон
Пока я был в психушке, я думал о всяких разных вещах. По большей части грустных. О путях, которыми не прошел, а на которых слепо тыкался в стороны. О людях, которые хорошо ко мне относились и которым я отплатил черной неблагодарностью.
Беспечно не обращал внимание на чувства других людей. Ну да. На моих плечах лежал огромный груз вины. Добавьте к этому немного сожаления и очень много жалости к самому себе, любимому, и вы получите классический портрет алкоголика во всем его запятнанном великолепии.
Вне больницы я справлялся со всем этим с помощью алкоголя. Просто заглушить все эти чувства. Притупить боль. Парадокс заключался в том, что каждое отупение наносило новые раны.
Берегись бледного всадника, залившего зенки.
В первые дни, в период детоксикации, советуют пить побольше воды. Чтобы токсины вышли вместе с водой. Я так и делал. Пришлось сдать анализы, чтобы проверить печень и почки. Моим здорово досталось. Затем ежедневные уколы мультивитаминов, чтобы привести сопротивляющийся организм в здоровое состояние. Разумеется, либриум. Затем мои любимые таблетки — снотворное. Ночь для алкоголика — самое страшное время.
Снились ли мне сны? Еще как. Но я не видел в снах ничего такого, чего можно было ожидать:
ни умершего отца
ни умерших друзей
ни загубленную жизнь.
Нет.
Мне снился Саттон.
Мы подружились сразу. Тяга друг к другу, которую невозможно объяснить. Я был тогда молодым полицейским, совсем еще зеленым. Он же был поседевшим барменом, ветераном многих драк — действительных и воображаемых. Даже сейчас я не уверен, кем он был по национальности,
Появлялись все новые и новые версии, пока мы с ним шлялись по барам. В разное время он мне говорил, что был
солдатом
антрепренером
художником
преступником.
В каждом его откровении была доля правды, но детали постоянно менялись, так что я никогда не был уверен, где правда, а где — нет.
Он был настоящим хамелеоном. Где бы ни оказался, сливался с окружающей средой. Когда я с ним познакомился, у него был явный северный акцент. Он мог одинаково легко говорить как Ян Пейсли и Имонн Макканн.
Надо сказать, это производило впечатление, даже пугало.
Мне довелось однажды слышать, как он подражал Бернадетт Девлин. Это было потрясающе.
Переехав в Голуэй, он сменил акцент за неделю. Никому бы и в голову не пришло, что он когда-нибудь бывал дальше Туама.
Но все это не вызывало у меня никаких подозрений. Мне он казался загадочным и интересным. Потому что я был глух к важным вещам. Потому что я был молод…
потому что
потому что
потому что…
Потому что, скорее всего, раз уж мне не хотелось видеть его темную сторону, я позволил себе не обращать внимания на множество указателей.
С самого начала я понял, что он склонен к насилию. Рассказывая о драках в барах, где он избивал своих противников до полусмерти, он обычно добавлял:
— Знаешь что, Джек?
— Что?
— Я сейчас об этом жалею.
— Ну, бывает, что нельзя сдержаться.
— Твою мать, я не про то. Я жалею, что не прикончил этих ублюдков.
Я отделывался смешком.
Увольнительные мне давали как попало. Когда случались «беспорядки», приходилось работать по двое суток без отдыха. Но когда бы меня ни отпускали в увольнительную, Саттон уходил с работы и мы отправлялись в загул.
Помню, как однажды, в вечер субботы и утро воскресенья, мы пили долго и много в забегаловке на Лоуер Фоллз. Тяжелая атмосфера опасности только подгоняла нас.
Клянусь, можно было ощутить вкус пороха в пиве.
Саттон сиял:
— Парень, вот это то, что надо, лучшее, чего можно достичь.
На память о том запое у меня до сих пор сохранилась арфа высотой в два фута, сделанная вручную заключенными тюрьмы Лонг-Кеш. Наверное, я слушал «Люди за колючей проволокой» раз сто.
Запивая пиво золотистым виски, Саттон приблизил свое лицо, по которому градом катился пот, ко мне и сказал:
— Это ведь то, что надо, правда, Джек?
— Да, все очень здорово.
— Знаешь, чем надо бы закончить?
— Ну скажи.
— Убить какого-нибудь ублюдка.
— Что?!
— Ну да… или шлюху.