Стража
Шрифт:
В отличие от дорожки, тропинка нервно моталась из стороны в сторону. С трудом сосредоточившись, Вадим всё-таки сообразил, что пересекает кладбище по диагонали…
Тропка круто поднялась. Шаги между могил, лишённых уже привычной глазу железной ограды… Покосившиеся кресты в изголовье чуть намеченных холмиков, которых без тех же крестов и не разглядишь в древесной чаще… Ещё несколько шагов — и Ниро так внезапно оказался рядом, что Вадим едва не налетел на пса.
Тропа сворачивала налево. Пёс сидел перед сплошной ветвистой стеной из густого жёсткого
— Я тебя правильно понял: мне нужно прорубаться сюда?
Мог и не спрашивать у Ниро очевидного. Его самого слишком явно тянуло за эти ветви без конца и начала, так тянуло, что он мог определить своё состояние одной фразой: "Мне туда необходимо".
Длинный меч здесь точно не подходил. Пришлось сунуть его назад, за спину, поскольку в ножны набедренного он до конца не входил.
Взмах — и первый удар (с перепугу показалось) прогрохотал на всё безмолвное кладбище, а листья зашелестели так ошарашивающе громко и твёрдо, словно сопровождали падение дерева. Вадим застыл и не шевелился, пока не стих последний потревоженный лист.
— А, всё равно себя обозначили, — пробормотал он, прислушиваясь и резко кидая луч фонарика по обе стороны тропинки.
Кажется, никто не подкрадывался, не прятался за поворотами. Сейчас Вадим доверял больше чутью и слуху Ниро, чем себе.
— Гавкнешь, если что, — попросил Вадим, присев на корточки перед Ниро и собираясь обнять его.
Пёс от ласки уклонился, и Вадим понял его: нашёл хозяин время. Но хозяину до отчаяния надо было прикоснуться к живому, и ладонь он всё-таки положил на холку Ниро.
— Вот теперь всё. Начали.
"Чтобы пробиться через этакую стену, надобно определённое состояние души, — размышлял Вадим. — Что-то вроде ярости. Нет, слишком сильно. И кратко. Ярость слишком долгой не бывает. Тут нужно чувство на смеси упорства и ярости. О! Мрачная остервенелость. Итак, я с мрачной остервенелостью прорубаю себе ход к некоему месту, где меня ждёт Кубок. Может, зря я думаю, что поэзия — моя стезя? Может, я писатель… Наивняк, как выразился бы дня два назад Славка Компанутый — ныне жрец из волхвов Всеслав. Вот открутит тебе башку Шептун-Деструктор, бросит её играючи-то, и куда башка твоя полетит, там и будет стезя твоя… Чего это мне смешно-то как не вовремя? Это я такой уверенный, или у меня истерика? Эй, заткни свою истерику! Я сейчас должен быть мрачным и остервенелым! Вот так! Вот так! Набычил морду, нос вперёд — и!.."
И вывалился на какие-то каменные плиты.
Последний замах оказался слишком сильным. Конечно, Вадим не подозревал, что впереди всего лишь склонённые с двух сторон ветви деревьев да стелющиеся по земле пышные лозы шиповника. Правда и то, что грубые каменные плиты, на которые он едва не упал, не встретив сопротивления удару мечом, под лучом фонарика редко отстояли друг от друга. Некоторые из плит с
Рядом чихнул Ниро. Он выбрался из чащобы вслед за хозяином, и, наверное, сладкий, маслянистый запах шиповниковых роз и заставил его чихнуть.
— Вот именно, — прошептал Вадим и направил свет дальше.
Каменные плиты он угадал, потому что встал на твёрдое. Впереди будто приникла к земле небольшая площадка, видимо из-за тех же плит неровно заросшая пышным кустарником. Кусты росли как-то под уклон: чем дальше, тем ниже. И совсем уж склонялись перед странным нагромождением, похожим на развалины огромного когда-то дома.
— Кажется, нам сюда? — неуверенно спросил Вадим не то самого себя, не то Ниро. Сердце вдруг словно заторопилось куда-то, и он прижал ладонь к груди. — Больно… Ничего себе… Я всё-таки волнуюсь. А казалось, всё нипочём… Ниро, как ты думаешь, твой хозяин не слишком болтлив в последнее время?
Пёс не ответил ни взглядом, ни движением. Он насторожённо смотрел на развалины.
— Будем считать, что моя болтовня — результат постоянного стресса и защитная реакция на неадекватные проявления действительности, — решил Вадим и усмехнулся про себя. — Эк, как загнул умно-то! Ладно, Ниро, хватит разговоров. Шагаем дальше? Шагаем!
И они зашагали. И скоро стало ясно, что каменные плиты опоясывают холм-развалюху, и, несмотря на грубую поверхность, многие неплохо сохранились, чтобы попытаться по ним пройти вокруг странных руин.
41.
И всё так узнаваемо… Ни ночь, скрадывающая точные линии, ни заросли, старательно захватывающие даже намёк на свободную землю, ни сами развалины не помешали "узнать" кладбищенскую часовню.
— А я помню, — нерешительно сказал Вадим. — Я помню это место. Мы просто с другой стороны пришли. Надо обойти, и там будет дверь.
Он попытался яснее представить, как выглядело здание целым. Вспоминалась почти квадратная постройка с четырьмя выступами, лестница в верхний маленький храм, где отпевали усопших. "Вот, наверное, остатки лестничных плит. Кому надо было уничтожать часовенку? Оставили бы как образец исторической архитектуры… — Вадим потёр скулу. — Да, точка зрения сверху вниз. Мне-то удобно философствовать на такие темы, а во времена разрушителей часовня, небось, считалась вопиющим символом мракобесия…" И всё-таки у одного из приделов должна быть дверь в нижнюю часть храма.
Огромная плита вросла в землю, и пришлось её хорошенько раскачать и завалить в другую сторону. Потом пришлось вырубить несколько кустов. Замаскированная ими дверь не хотела открываться, пока Вадим не использовал короткий меч в качестве сапёрной лопатки, осторожно убирая внизу двери многолетний дёрн — сплошную плетёнку из жёстких суховатых корней. И, наконец, пришлось поднатужиться, приподнимая дверь: что-то с петлями не так, а может, и сама дверь закаменела со временем. Но только Вадим снова взмок так, что даже ржавая дверная ручка скользила в ладонях.