Страж

Грин Джордж Ф.

— Так говоришь, их там трое, — как можно более ласково напомнил я. — Сегодня такой прекрасный день. Давайте лучше поживем еще немного.

Оуэн выглядел так, словно мог вот-вот лопнуть от избытка драматизма.

— Их отец Лугейд погиб от рук ольстерцев, и с того дня между сыновьями Некты Скена и воинами Красной Ветви возникла ужасная вражда! — нараспев сообщил он.

— Если подумать, то ничего удивительного, — заметил я. — Тем более, нам не стоит ввязываться, не правда ли?

Кухулин спрыгнул с колесницы, и Оуэн проводил его

возбужденным взглядом.

— Отведите меня к ним, — заявил Кухулин.

— Это опасно, — предупредил Оуэн, глядя на Кухулина плутоватым взглядом, казалось, говорившим, что небольшая опасность не может стать проблемой для такого отважного, мужественного, хорошо вооруженного и умелого воина, как он.

Получалось, что при этом полностью сбрасывались со счетов отсутствие опыта, детский возраст и маленький рост Кухулина, а также количественное превосходство противника. Кухулин одарил Оуэна благожелательной улыбкой:

— Именно поэтому мы здесь и оказались.

Разумеется, это явно не было той причиной, по которой я здесь оказался, но они меня не слушали. Возможно, мне удалось бы справиться с Кухулином, если бы Оуэн не подпитывал лестью его слишком высокое самомнение. Они оба не сомневались в героическом предназначении мальчика, и у меня просто не оставалось никаких шансов остановить их: Кухулин должен был погибнуть ради того, чтобы Оуэн смог сочинить об этом событии печальную песнь. Если я до того не удушу барда.

Мы подъехали к краю поля. Там начиналась мелкая речка, переходившая в огромное болото, тянувшееся темным пятном до самого горизонта. У источника, питавшего речку, был установлен один из столбов, использовавшихся для вызова противника на бой. Этих столбов в Ольстере было больше, чем чертополоха. Обычно их делали не выше человеческого роста, но этот оказался раза в два выше. С крюка на верхушке столба свисал деревянный обруч, покрытый ужасными оскорблениями, написанными огамическими знаками. Оскорбления предназначались любому, кто готов был бросить вызов хозяину обруча. Кухулин велел мне подогнать колесницу поближе к столбу, сорвал обруч и швырнул его в реку.

— А они его увидят? — спросил я.

На языке ольстерцев нет эквивалента латинской форме вопроса, предполагающей утвердительный ответ, а то я воспользовался бы ею. Еще лучше было бы использовать слово, означающее «отчаянно молю Зевса об отрицательном ответе».

— Ну конечно! — улыбаясь, уверил меня Оуэн. — Конечно, увидят. Он проплывет как раз мимо их замка.

— Я так и знал, что ты это скажешь.

Бить его я не стал, просто помрачнел и замолчал. Кухулин выпрыгнул из колесницы и растянулся на заросшем травой берегу.

— Разбудите меня, только если они придут все вместе, — предупредил он и погрузился в сон.

— О небеса! Умоляю! Только один раз! — пробормотал я. — Противник должен иметь подавляющее численное преимущество, иначе мы пропали.

Мы приготовились ждать, убаюкиваемые сопением Кухулина.

Сыновья

Некты Скена не заставили себя ждать. Они достаточно быстро примчались, чтобы принять вызов незнакомца. Я посмотрел на них и сразу пожалел, что не захватил с собой бурдюк с вином. Все трое были облачены в шкуры очень больших свирепых животных, которые, вне всякого сомнения, сами издохли от страха при одном взгляде на эту троицу. Рыжие волосы, в точности цвета шкуры мюнстерского быка, густо покрывали их головы, словно плющ — ствол огромного дуба. Братья были безобразны, как задница Минотавра. Я понял, что пора самому о себе позаботиться.

— Быстрее хватай Кухулина, пока я подготовлю лошадей, — как бы между прочим, не разжимая губ, прошипел я уголком рта Оуэну, наблюдая, как вся троица мчится на нас в клубах пыли. — Хватай этого маленького придурка, засовывай его в колесницу, и мы попытаемся от них удрать.

Вообще-то глупо, что мне это пришло в голову. Оуэн даже не пошевелился. А потом было уже поздно.

— Кто бросил в реку наш обруч? — спросило у Оуэна одно из чудовищ таким низким голосом, что у меня начали ныть зубы.

— Воин Кухулин, и сделал он это в знаменательный день, когда он, собственно, и стал воином! — объявил Оуэн голосом заправского глашатая.

Меня передернуло. «Идиот», — буркнул я себе под нос. Оуэн, не обращая на меня внимания, принял, как ему казалось, героическую позу. Ну да, понятно, убивать ведь будут не его.

Самый здоровенный из троих громил выпрямился в седле и пренебрежительно махнул рукой.

— Нам недосуг тратить время на детские игры. Забирайте его, пусть завоевывает свои трофеи где-нибудь в другом месте.

— Отличная мысль, — радостно воскликнул я, прыгнул в колесницу и пихнул Оуэна, чтобы тот поскорее разбудил Кухулина.

Мальчик резко вскочил, сжимая в руке меч. Он не спал. Оказалось, что все это время он внимательно слушал, ожидая, чем закончится разговор.

— Я приехал, чтобы сражаться, не уезжайте! — закричал он.

Сыновья Некты Скена окинули его изучающими взглядами, потом снова посмотрели на нас с Оуэном. У одного из них в горле родился звук, отдаленно напоминавший сдержанный смех. Такой рык обычно издает бык, готовый броситься на обидчика.

— Ольстерцы!.. — надменно, с издевкой констатировал он.

Спорить было бесполезно, но я решил попытаться.

— Нет, — ответил я.

— Да, — подтвердил Кухулин.

Увы, растаяла еще одна возможность смыться.

— Ладно, — произнес один из них. — Если не убить весной щенка, то летом придется убивать пса. Тогда прошу пожаловать на мелководье.

Он направил коня в воду и спрыгнул с колесницы. Мне показалось, что земля вздрогнула. Оставшиеся двое братьев пришпорили коней, заставляя их подняться на небольшую возвышенность, откуда открывался хороший вид. Там они достали из седельной сумки бурдюк с вином и устроились поудобнее, чтобы насладиться предстоящим зрелищем.