Страсти по мощам
Шрифт:
— А если даже и так, — убежденно возразил Ризиарт, — так что с того? Неужто ты думаешь, что она на нас за это в обиде? Никто из вас не жил среди нас, а она жила. Вы — англичане, а она была валлийкой, хорошо нас знала, не сердилась на нас и в мыслях не имела нас покидать. А мы всегда знали, что она пребывает с нами, и не видели нужды кричать об этом на каждом углу. Если у нас возникала надобность в ее помощи, она знала об этом, и вовсе не требовала, чтобы перед ней ползали на коленях с мольбами и причитаниями. И уж если она бы и осерчала на нас за то, что могилка ее малость поросла ежевикой, то, уж конечно, нашла бы способ сказать нам об этом.
Толпа поддержала Ризиарта криками одобрения и восторга. Он был прирожденным проповедником, мало кто из англичан мог бы с ним соперничать. Кадфаэль слушал Ризиарта, и кельтская кровь вскипала в его жилах. Он молча радовался, и даже не потому, что приор Роберт отпрянул, побелев от ярости. Просто он вновь услышал голос Уэльса, возвещавший битву.
— И вы дерзнете, — прогремел Роберт, надменно выпрямившись во весь рост, — отрицать истинность чудес и знамений, которые, как я рассказывал, привели нас сюда?
— Нет! — не колеблясь отвечал Ризиарт. — Я ничуть не сомневаюсь, что вы и впрямь видели все эти знамения и поверили, что вас наставляют свыше. Но являть знамения и творить чудеса могут не только ангелы, но и демоны. И если вас и вправду наставляли небеса, почему же мы не получили никакого знака? А ведь маленькая святая здесь, а не в Англии. Она одной с нами крови, а родню просто так не бросают. Или, может быть, вы осмелитесь утверждать, что она предала своих? Разве в Уэльсе не нашлось бы для нее церкви, кельтской церкви, в какой она и служила? Зачем это ей понадобилась английская? Я ни за что не поверю, что она предпочла иметь дело не с нами, а с вами. Вас, должно быть, попутал дьявол! Уинифред тут ни при чем!
И снова дружный хор голосов поддержал Ризиарта, который сумел задеть прихожан за живое. Здесь, в кельтской глубинке, не слишком высоко чтили епископов да аббатов, а склонялись к древней апостольской церкви, приверженцы которой избегали пышности и показного величия, не подольщались к мирским властям, а предпочитали уединенную жизнь отшельников, исполненную молитв и благочестивых размышлений. Гул нарастал и превратился наконец в торжествующий рев. Приор Роберт, пожалуй неосмотрительно, возвысил повелительный голос, пытаясь заставить гвитеринцев умолкнуть.
— Она не сказала вам ни слова, потому что вы покинули ее в небрежении. Она обратилась к нам за признанием, которого не получила от вас.
— Это неправда! — заявил Ризиарт. — Хотя вы, в своем неведении, способны в такое поверить. Святая — добрая валлийка и знает своих соотечественников. Мы здесь не больно скоры на почести богатству и сану и не спешим снимать шапку и кланяться, ежели кто вздумает чваниться перед нами. Мы — люди простые, и если кого ценим, то чтим в своем сердце. Валлийская дева знает это, и ей ведомо, что ее саму мы никогда не забывали, даже если и не обихаживали как должно ее могилу. Душой она всегда была с нами, мы чувствовали ее попечение и заботу. Но эти кости, которые вы хотите забрать, они ведь принадлежат ей. Не нам и не вам, а ей! И пока она сама не скажет нам, что желает, чтобы ее останки увезли отсюда, они останутся здесь! Иначе мы будем прокляты!
Для приора Роберта это был жестокий удар. Он был побежден в споре, превзойден в красноречии — и кем? — каким-то безвестным землевладельцем из полудикого края — добро бы могущественным лордом, а то ведь простым сквайром. Роберту, с его нормандскими представлениями о знатности, трудно было даже понять,
Приор понял, однако, что, хотя сейчас весь Гвитерин выступал сплоченно, как один человек, единство общины во многом основано на непоколебимой убежденности Ризиарта, и счел за благо отказаться от яростного, непримиримого тона, рассудив, что кротостью сумеет добиться большего. Он высоко воздел тонкие руки, с которых спадали рукава рясы, и обратился ко всему сходу, а прежде всего к Ризиарту, с чарующей, отеческой улыбкой:
— Брат Кадфаэль, переведи уважаемому Ризиарту, что, поскольку мы все в сердце своем равно преданы святой, было бы жаль, если бы мы рассорились, не сойдясь в том, как надлежит ее почитать. Мы не должны позволять гневу овладевать нами, а потому будет лучше, если мы обсудим этот вопрос спокойно, наедине. Уважаемый Ризиарт, я прошу тебя пройти со мной и продолжить нашу беседу. Обещаю, что выслушаю все, что ты сочтешь нужным сказать, и сам выскажу тебе свое мнение, а потом ты сможешь сообщить людям свое решение, и я с ним соглашусь.
— Это честное и великодушное предложение, — без промедления откликнулся Ризиарт.
Он шагнул вперед, и толпа с готовностью расступилась, пропуская его.
— Не пристало допускать в стены церкви и тень наших разногласий, — промолвил приор. — Пойдем, поговорим в доме отца Хью.
Угрюмыми, горящими от возбуждения глазами валлийцы проследили за тем, как Ризиарт и монахи скрылись за низенькой дверью, и, сбившись теснее, замерли в ожидании. Ни один гвитеринец не тронулся с места — они доверяли Ризиарту и полностью положились на него.
В маленькой, пахнущей деревом комнатушке казалось темновато после залитой солнцем поляны. Приор Роберт обернул к своему сопернику невозмутимое лицо и промолвил рассудительным тоном:
— Ты хорошо говорил, и я уважаю твою веру и то, как высоко ты чтишь святую Уинифред, ибо и сам почитаю ее не меньше. Мы прибыли сюда лишь за тем, чтобы послужить ей, и верим, что именно она, по своей воле, подвигла нас на это. Ваш епископ и ваш государь на нашей стороне, а ты лучше меня знаешь, что долг предписывает благородному валлийцу повиноваться им обоим. Но я понимаю, что, лишившись святой, Гвитерин понесет великую утрату, и чтобы после нашего отъезда не было никакой обиды, предлагаю должное возмещение.
— Возмещение Гвитерину? — переспросил Ризиарт, как только ему перевели слова приора. — Я не понимаю, каким образом…
— И тебе, — пояснил Роберт мягко и ненавязчиво, — если ты откажешься от противодействия, ибо я уверен, что следом за тобой и все твои люди поступят так же и выполнят волю принца и епископа.
Кадфаэль, переводивший эти слова, заметил, как приор медленно и многозначительно потянулся рукой за пазуху рясы, и ему подумалось, что Роберт вот-вот совершит, возможно, самый опасный просчет в своей жизни. Однако Ризиарт, похоже, ни о чем не догадывался. Вытащив мягкий кожаный кошель, перевязанный у горловины шнуром, Роберт положил его на стол и стал осторожно подталкивать, пока тот не коснулся правой руки Ризиарта. При движении кошель негромко позвякивал. Ризиарт воззрился на него с подозрением, а потом поднял недоумевающие глаза на приора: