Страшный дар
Шрифт:
Лучше бы Лавиния умерла вместо Дика. Для всех было бы лучше. Родители всегда его любили сильнее. И он уже сделал бы свою блестящую карьеру и женился бы на Лиззи Уилкс, и, возможно, у них уже родился бы славный малыш, и все были бы счастливы. Мама, папа, Лиззи. И сам Дик. Он же был гораздо лучше, чем она, Лавиния…
Жадный Бог забирает к себе лучших. Если бы она умерла два года назад вместо Дика, Джейми не успел бы разлюбить ее. Он бы горевал о ней. Она навсегда осталась бы его мечтой. Его утраченной возлюбленной. Это было бы куда лучше, чем то, что случилось с ними со всеми.
Хорошо,
Знает ли Джейми, что у нее сегодня свадьба?
Жалеет ли он хоть немножко?…
И почему она такая дура, что до последнего ждала его?!
Оттягивала момент, когда придется надеть это роскошное и неудобное платье, а главное – все эти дорогие украшения, которые конечно же пришлось бы оставить, убегая с ним, а значит – потратить время на то, чтобы их снять…
Как глупо было ждать его. Он, должно быть, даже и не знал, у кого они остановились в Лондоне.
Впрочем, даже если бы знал – он и не собирался приезжать за ней.
Он выбрал свой путь. И он отказался от всего прекрасного в этом мире. И от любви тоже. Ради своей бессмертной души. Сомневаясь в том, что у него вообще есть душа, он все же вступил на этот путь… Тернистый путь добродетельных.
…Если бы Лавинию спросили, что дороже ей – бессмертная душа или Джейми – она бы сказала: Джейми. И это было правдой.
Но дороже души ей был тот, другой Джейми. Рыцарь-эльф, в которого она была так отчаянно влюблена. Который пришел бы за ней и увел бы ее прямо в свадебном платье – на Третью дорогу.
Джеймса Линдена, выбравшего путь добродетели, Лавиния любить не хотела.
7
Леди Лавиния Мелфорд намочила полотенце холодной водой, прижала к лицу, к шее, потом немного полежала с полотенцем на глазах, чтобы не было видно следов слез.
Если бы они с Джеймсом поженились и Агнесс приехала к ним после пансиона, Лавиния могла бы вывозить ее в свет, одевать как куколку и очень придирчиво подошла бы к вопросу выбора жениха, достойного такого чуда, как Агнесс…
Агнесс. Как Лавинии хотелось заполучить ее к себе. Воспитанницей. Компаньонкой. Кем угодно.
Но теперь этот солнечный лучик освещает унылые комнаты пастората. И, возможно, поселил радость жизни в сердце преподобного Линдена. Такая юная девочка, на которую легко повлиять…
Что ж, Агнесс, останемся пока друзьями. Что ты от меня хотела? Чтобы я выручила эту отвратительную Милли? Я выручу. Не только ради тебя, но и не для того, чтобы спасти ее: уж очень отвратительны мне законы, по которым живет деревенщина… Я – леди Мелфорд. Для меня их законы не существуют. Да и вообще законов, которым я подчиняюсь, не так уж много. Я заплатила за эту привилегию. Дорого заплатила.
– Грейс! – Она нетерпеливо позвонила в колокольчик, и камеристка появилась за считаные секунды. – Соберите мне корзину для пикника.
– Тот самый? – Камеристка заморгала.
– Да. И велите Бартоломью, чтобы заложил мне фаэтон. Я поведу его сама.
– Ваша милость собирается на пикник?
Лавиния усмехнулась.
– Моя милость собирается на свадебный завтрак. Поздний, – добавила она.
8
Мистер Холлоустэп осмотрел творение рук своих и пришел к выводу, что оно хорошо. Два соломенных чучела, привязанные спина к спине, восседали на тачке. Будущее их ожидало недолгое и уж точно незавидное, о чем можно было судить по каплям льняного масла, сверкавшим на их ребристых боках. Кострище будет по высшему разряду, такое, чтобы даже в Лондоне увидели его марево. Зачем дожидаться дня Гая Фокса, если выдался подходящий и, главное, поучительный повод для веселья? Правда, двор у старой Пэдлок такой тесный, что свинье негде развернуться, и от костра рукой подать до ее крыши, но кто виноват, если искры попадут на солому? А если солома вспыхнет – что ж, туда ей и дорога. Все равно черная да осклизлая, в ней, поди, кроты уже завелись.
Вытащив свечу из наспех выскобленной репы, он обернулся к приятелям, и те ободряюще загоготали. Поддержать мистера Холлоустэпа пришли не только знакомые с ближайших ферм, но и друзья-боксеры из Лидса, которых легко можно было опознать по сплющенным носам и синякам всех оттенков радуги.
Да, веселье намечалось знатное. Топорики глухо выстукивали марш на мозговых костях. Головы кружились от пива и праведности. Это была не месть, а заслуженное наказание для грешников – так выходило со слов ученого джентльмена. Пожалуй, никогда прежде им не доводилось приносить обществу столько блага, да еще в такой приятной обстановке.
И лишь одна деталь мешала окончательному торжеству.
Ставни.
Окна зажмурились, но не испуганно, а как будто мечтательно. Блеклый свет, что сочился через зазоры в ставнях, то и дело закрывали тени, но скользили они чересчур небрежно, хотя здравый смысл подсказывал, что они должны метаться. Странновато все это. Не по-людски. А когда из комнат на первом этаже донесся смех, причем без единой истерической нотки, вразумители переглянулись. Что они там, с ума посходили? Или веселятся? (Что опять же подтверждало первую версию.)
В доме опять засмеялись, и мистер Холлоустэп, хмурясь, пожевал нижнюю губу. Всякого он ожидал от грешников, но уж точно не подобной наглости.
– Стойте тут, ребята! Пойду и снесу им ставни ко всем чертям, – предложил он, но едва сделал шаг, как в напрасных усилиях отпала необходимость – ставни распахнулись.
Толкнула их женская рука в опаловом браслете. Другая рука, столь же изящная, держала фарфоровую чашечку. На чашке не было герба, но сюжет, разыгранный белыми фигурами на темно-синем фоне, недвусмысленно указывал на ее принадлежность Мелфорд-холлу. Только барон мог заказать столь утонченную скабрезность. С точки зрения физиологии она была решительно невозможна, и лишь участие в ней сатиров с нимфами придавало ей достоверность. Мифическим существам многое под силу.