Странный гость

Александров Вильям Александрович

— Коля, ты молодец, — сказала мама, — просто молодец. Дай я тебя поцелую.

И я! — я подбежала к отцу с другой стороны, обняла его за шею. — Папа, я тебя очень люблю!

— Погодите, — он ласково отвел наши руки, не спуская глаз с Валерия. — А ты считаешь, не надо было этого делать?

— Конечно!

— Почему?

— А что это даст?

— Это очень много даст, Валерий, — сказала мама. — Увидеть свои стихи, напечатанными в газете, — большая радость для любого человека, а для больного, прикованного к постели, — радость вдвойне.

Радость па полчаса? — он пожал плечами и усмехнулся. —

Ведь это обман!

— Почему?

Вы же сами говорили, что ей еще долго лежать!

— Да, говорил.

— А что она пишет, вы видите? Она же надеется, что скоро встанет.

— Так это же очень хорошо, что надеется, Лера, — мама пристально смотрела на него, говорила со всей силой убежденности, — отнять у больного надежду — значит отнять у него все!

— Значит, обманывать?!

— Погоди, — сказал отец, — прежде всего никакого обмана здесь нет. Врачи уверены: она поднимется и будет здорова. А что касается сроков, так этого точно никто сказать заранее не может. У одного процесс затихает быстрее, у другого медленней… Алена это знает.

— Чего же она сказала, что хочет умереть?

— Ну, это бывает. Бывают минуты отчаяния, человеку кажется, что все потеряно, что больше ничего хорошего в жизни не будет… — отец расправил газету, разгладил ее на столе, — но, как видишь, это не так… Даже у человека, прикованного к постели, могут быть свои радости и даже счастье.

— Счастье?!

— Да, счастье. Ты полагаешь, Николай Островский…

— Так я и знал, что вы сейчас про него скажете.

— Скажу, правильно.

— Не надо, в школе наслушался. Все я знаю — что он книги писал, что ему письма писали, что все хотели быть похожими на него. Вот только честно, как вы думаете, если бы ему сказали: встанешь, будешь видеть, будешь таким, как все, но книг писать не будешь, — что бы он выбрал, по-вашему?

Конечно, встать. И двигаться.

Ну, вот. А вы говорите — счастье!

Валерий с торжеством посмотрел на отца, потом на нас с мамой. Он, видно, считал, что загнал отца в тупик, и был очень доволен.

Но отец не сдавался.

— Так разве ж я говорю, что быть парализованным и слепым это счастье? Это большое несчастье, даже трагедия, особенно для такого человека, каким был Островский. Я говорю, что настоящий человек в любом положении находит возможность быть полезным людям. Он нашел и этим был счастлив.

Валерий молчал, насупился и молчал. А отец не сводил с него глаз, всматривался вопросительно, будто спрашивал: «Неужто не понимаешь?» И волновался, я видела. Он всегда закручивает бумажки, когда волнуется, оторвет полоску бумаги и закручивает в тоненькую трубочку. А я удивлялась, ну чего он все так близко к сердцу принимает, неужели не видит, что Лерка прикидывается, все прекрасно понимает, да и чего тут не понять, все и так ясно, только выпендривается, хочет показать, какой он независимый и умный, а на самом деле дурачка из себя строит. Но отец все отрывал края салфеток и все закручивал свои трубочки. А потом сказал:

— Неужто не понимаешь? Болезнь вырвала его из жизни, а он нашел в ней свое место, значит, победил болезнь, вынужденное безделье. Разве это не счастье в таком положении?

Так то Островский, — сказал Валерий, — а она что победила?

Вы поехали, вы уговорили, чтоб напечатали…

Во-первых, я никого не уговаривал, просто рассказал, что произошло, и он и ускорили публикацию, а во-вторых, ей вовсе не обязательно это знать.

— Значит, опять обман?

— Трудно с тобой спорить, — сказал отец и стал разрывать на клочки свои трубочки — это уж он совсем разнервничался, — во всем ты видишь обман. Врачи обнадеживают — обман, мы хотим поддержать девочку — обман…

— Я же не виноват, что все так делается.

— Нет, не так, Валерий! — отец встал. — Стихи я за нее не писал, и печатать их собирались без меня… Л уж если хочешь увидеть, что и как делается, приходи в корпус на вечер через несколько дней. Может, тогда поймешь…

— Что ж, приду, — сказал он таким тоном, будто одолжение великое делал.

9

Валерий

Гуд дэй, Мери, ай лав ю-ю, Вен ю э фа, ай эм вери сэд, Вен ай си ю, ай эм нот майселф, Ай аск ю, Мери, вил би виз ми…

Вот это песенка! Все во мне подпрыгивает, когда Боб рычит ее. А мотивчик! Я приладил его к гитаре и наяриваю так, что сам Боб может позавидовать. Сначала девчонки из корпуса испуганно таращили на меня глаза и пробегали мимо, когда я распевал ее в деревянной беседке — их там много понастроено со стороны моря, чтоб дети, значит, сидели и дышали морским воздухом. Петь им тоже, оказывается, полезно на открытом воздухе. Когда я в первый раз услышал, как они выводят своими голосками «Ой, рябина, рябина-а-а, сердцу подскажи…», у меня аж колики в животе сделались.

Я занял соседнюю беседку и давай — из репертуара Боба. Сперва они прыскали, глядели на меня, как на чудовище какое-нибудь, потом — кто посмелей, стали подходить поближе, а теперь вот столпились вокруг. Правда, жмутся друг к дружке, стоят, обнявши одна другую за талию, будто спрятаться хотят.

— А ты Высоцкого можешь? — спрашивает беленькая, что с краю стоит ближе всех ко мне.

— Могу, конечно, — говорю, — только ему до Боба, как отсюда до Луны…

Гуд дэй, Мери, ай лав ю-ю, Вен ю э фа-а, ай эм вери сэд…

А ты понимаешь, что поешь? — хихикает другая повыше ростом.

Здравствуй, Мэри, я тебя люблю, Когда ты где-то, я очень грущу, Как тебя увижу, я сам не свой, Прошу тебя, Мэри, будь со мной…

— Господи, чушь какая — фыркает третья, толстушка в синих бриджах, они ей идут, как корове седло. — Пошли, девочки, в корпус, кино скоро начнется.

Но девочки не трогаются с места, видно, зацепило все-таки!

Вен ай си-ю, ай эм нот майселф, Аск ю, Мери, вил бн виз ми…