Странный брак

Миксат Кальман

Когда они подъезжали к городу, слева, из кукурузного поля, выскочил заяц и перебежал дорогу перед самым экипажем Бутлера, между гусарами на белых конях. И как только он посмел, бессовестный!

У Бутлера — а он был очень суеверный — даже мурашки по телу побежали.

— В нем сидит черт, дорогой дядюшка!

— Не бойся, — засмеялся Фаи. — Нет в нем никакого черта, могу тебя заверить. Черт не таков. Сам я, правда, его не видел, но есть у меня в Дебрецене друг и мой тезка, некий профессор Иштван Хатвани, так он уверяет, что однажды даже говорил с чертом. Он спросил у него: "Кто ты,

мужчина или женщина? В каком виде ты появляешься перед людьми?" А тот и отвечает: "В таком, что тебе и в голову не придет". Ну, а мы испокон веков знаем, что заяц — дурная примета: выходит, что на самом деле он ничего плохого и не означает. Черт не дурак, он знает, что не в заячью шкуру ему надо рядиться, коли хочет нам навредить. Скорее он влезет в какого-нибудь каноника.

В это время они въехали в город и, едва повернули на улицу Хатвани, как люди, столпившиеся там, узнали Бутлера, и приветственные возгласы волной прокатились по толпе. От этих возгласов даже дворец архиепископа задрожал, так что все члены суда каноников сразу догадались: приехал Бутлер.

Некоторые из горожан приветственно махали шляпами, глазевшие из окон — платками; весь город словно опьянел от этого великолепия.

Граф снял шляпу и так, сидя в бричке с непокрытой головой, машинально кивал налево и направо. Вдруг кто-то кинул ему маленький букетик цветов. Цветы пролетели над головами и упали прямо в шляпу Яноша.

Бутлер взял его. В букетике были три красные искорки, связанные тоненькой прядью белокурых женских волос.

Янош обернулся и, посмотрев туда, откуда бросили букетик, воскликнул:

— Пирошка!

На одно мгновение перед ним мелькнуло знакомое милое лицо — те же глаза, та же улыбка, только в каком-то странном обрамлении: на перекрестке двух улиц, Хатванской и Немецкой, стояла стройная крестьянская девушка; ее голова была покрыта белым в горошек платком. Однако, прежде чем Бутлер успел разглядеть красавицу, ее волшебная головка вдруг спряталась в толпе.

Не может быть, — удивился Фаи. — Что ты говоришь?

— Она! Она! Одета крестьянкой, — воскликнул Янош, и лицо его сияло от счастья. — Готов поклясться, что это она!

— Тебе показалось!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Святой суд заседает

Экипаж остановился перед дворцом архиепископа; господин Сюч, адвокат, уже ожидал их.

— Сейчас начнется заседание, ваше сиятельство.

— Кто председательствует? — спросил Фаи.

— Аудитор. [45]

— А не архиепископ?

— У архиепископа болит нога. Какой-то прыщ вскочил, нога распухла, и он не может натянуть сапог.

— Вот он, черт, — вырвалось у Фаи, — на этот раз в виде прыща появился!

Они приехали как раз вовремя: заседание только начиналось. Все судьи были в сборе — шесть толстых каноников; казалось, жир их плавился в этой жаре. А между тем были приняты всевозможные меры, чтобы уменьшить духоту: между оконными решетками проложили зеленые ветки, на стол поставили графины с охлажденной во льду водой, а в карманах ряс было припасено по три-четыре платка, которыми каноники

вытирали пот со своих лбов и затылков.

45

Аудитор — главный судья церковного суда.

Впереди, за длинным зеленым столом, на котором стояло распятие, восседал председательствующий, главный аудитор Ференц Екельфалуши: позади него — два члена суда, охранявшие незыблемость брака, прокурор и два секретаря суда.

Первым допрашивали Яноша Бутлера. Его откровенный и искренний рассказ о венчании прозвучал убедительно, сильно взволновал судей и поверг их в смущение.

После этого позвали Марию Дёри. Ее благородная осанка произвела благоприятное впечатление на присутствующих. Казалось, вместе с ней в зал проскользнул свежий ветерок, распространяя аромат цветов. С глаз каноников мигом слетела сонливость, как только они услышали шелест тонких кружевных юбок.

— Имя? — спросил аудитор.

— Графиня Бутлер, урожденная баронесса Мария Деря.

— Вероисповедание?

— Римско-католическое.

— Лет?

— Восемнадцать.

— Дети есть?

— Один ребенок, — промолвила она тихо.

— Отвечай мне, дочь моя, по всей совести: правда ли, что во время церковного обряда, соединившего тебя с графом Яношем Бутлером, этот последний на вопрос священника, хочет ли он взять тебя в жены, ответил: "Не хочу"?

Мария Дёри покраснела, но от этого стала еще красивее.

— Почему ты не отвечаешь, дочь моя?

— Потому что не знаю, — пролепетала она.

— Как? Неужели ты не можешь вспомнить такое важное обстоятельство?

— Я была так взволнована.

— Это возможно, — проговорил прокурор.

— Правда ли, что, как гласит обвинительный акт, граф Янош Бутлер на вопрос, любит ли он тебя или нет, ответил: "Нет"?

— Не знаю, я не слыхала ни того, ни другого.

— Так… А правда ли, что уши свидетелей, присутствовавших при обряде, были заткнуты ватой?

— Я не видела!

— А правда ли, далее, что, когда венчавший вас священник хотел соединить ваши руки под епитрахилью, граф Бутлер стал сопротивляться и твоему отцу пришлось прибегнуть к насилию?

Мария побледнела, опустила голову, как бы застыдившись, потом тихо прошептала:

— Неправда.

— Чем же ты тогда объясняешь, дорогая дочь моя, что граф Янош Бутлер выдвигает эти обвинения и настаивает на них?

Мария подняла голову:

— Тем, что он страдает галлюцинациями, глубокоуважаемый святой суд.

— На чем ты основываешь свое утверждение?

— Все его слуги в бозошском имении подтвердят, что Бутлер часто подолгу и громко разговаривал у себя в комнате с портретом матери, словно ему задавали какие-то вопросы.

— Кто это может подтвердить?

— Повариха Видонка, тетушка Капор и Иштван Гуйяш. Аудитор кивнул вице-секретарю, чтобы тот вызвал этих людей в суд, потом снова повернулся к допрашиваемой:

— Я задам тебе, дочь моя, один деликатный вопрос. Соберись с силами, чтобы ответить нам, которыми руководит не праздное любопытство, а стремление соблюсти святость канонических законов, дабы через них приобщиться к источнику истины.