Странные женщины
Шрифт:
Потом они взяли такси и поехали в Центральный парк, побродили по нему, вышли к одному из прудов, возле которого на деревянном помосте размешался ресторанчик. Взяли большую горячую пиццу, пиво, ели, говорили, смеялись.
Вдруг подошел мужчина средних лет, довольно пьяный.
— Вы счастливые, — сказал он, не здороваясь и не представляясь. — Вы молоды и красивы, вам везде хорошо. А мне плохо. От меня жена ушла.
Он подсел к ним, не спрашивая разрешения, и продолжил:
— Слава богу, что тут бывают русские.
— Да, — сказал Павел.
— Спасибо. Я говорю о том, что американская женщина — это женщина, не терпящая неудобств. Знаете, из-за чего она ушла? Я иногда люблю выпить и пофилософствовать. Только в выходные дни, потому что в остальные я работаю как проклятый. Я, между прочим, распорядитель одной из дорожно-ремонтных контор, меня ценят как классного специалиста. В России на такого мужика любая баба молилась бы. Но, видите ли, моей Саре не понравилось, что два вечера в неделю я выпиваю и философствую. И она решила уйти. Я сказал ей: но ты же меня любишь! А она говорит: да, но ты причиняешь мне слишком много неудобств. Понимаете? Удобства ей дороже любви! И она ушла! Вы мне сочувствуете?
— Да, — сказала Женечка. — Она неблагодарная женщина. Вы найдете другую, которая полюбит вас по-настоящему.
— Может быть. Но где я найду такую, как вы? — вдруг спросил брошенный муж. — Потому что на меньшее я теперь не согласен. Я максималист, как всякий русский человек. Юноша! — сказал он Павлу. — Я вам до изжоги завидую. Так бы и утопил вас! Вы хоть понимаете, чем вы владеете?
— Понимаю, — сказал Павел.
— Нет! Вы поймете только тогда, когда потеряете ее. А это будет, уверяю вас! Самое лучшее сбежать от нее сейчас, пока вы еще на это способны!
— Спасибо за совет, — улыбнулся Павел.
И брошенный муж удалился.
А они побродили еще по городу, потом вернулись к машине Павла, на которую, естественно, никто не покусился.
— Вот теперь поедем домой, — сказал Павел.
Слово «Бруклин» не было новым для Женечки: она смотрела по видео несколько голливудских фильмов-боевиков, где район этот изображался как криминальный, бандитский, с перестрелками, скопищем наркоманов, безработных, проституток и т. п.
Павел, услышав от нее это, расхохотался.
— Нет, понемногу есть всего, — сказал он. — Но чтобы бандитский район… Хотя — сама увидишь.
И вскоре Женечка увидела: вполне благопристойные улицы, застроенные большей частью невысокими, старыми, но крепкими симпатичными домами высотой от двух до пяти этажей. Вдоль тротуаров сплошь выстроились машины. К входным дверям ведут лесенки с металлическими перилами, сбоку небольшие газончики, изредка — деревца.
Возле одной из таких лесенок Павел остановил машину.
Открыл своим ключом дверь, они поднялись
— Хай! — сказал ей Павел.
— Хай! — приветливо откликнулась она, осмотрев Женечку с головы до ног.
И они оказались в квадратной комнате с одним окном, где почти не было мебели, а постелью служил большой матрац на полу, застланный пестрым пледом.
— Это что же, коммуналка? — спросила Женечка.
— Я же сказал, что комнату снимаю.
— Я не поняла, я думала, комната, ну, как в пансионате или в гостинице. А это натуральная коммуналка! — восхищалась Женечка. — Неужели в Нью-Йорке есть коммуналки?
— Сколько хочешь. На самом деле тут все немного иначе, не просто соседи живут, а есть хозяйка, вот эта самая тетя, и есть жильцы. Нас тут немного, всего шесть человек. По одной комнате занимают афроамериканцы — кстати, не называй их неграми, даже по-русски, они понимают и оскорбляются. Они долго боролись, чтобы их называли «черные». Но теперь и этого мало, теперь — «афроамериканцы». В одной комнате — китаец. И еще в одной комнате парагваец с колумбийцем, голубые любовники. Веселая компания, особенно парагваец, роскошно играет на гитаре!
Они немного передохнули, а потом отправились по магазинам взять что-нибудь на ужин. На ходу Павел решил учить ее английскому языку.
— Вот сейчас, — сказал он перед входом в табачную лавку, — зайдешь без меня и скажешь: «Ту «Мальборо» рэд». И дашь деньги. Это значит: две пачки «Мальборо» в красной упаковке.
— Я боюсь, — засмеялась Женечка.
— Ладно, буду стоять у входа.
Женечка вошла, протянула деньги продавцу и четко выговорила заученную фразу.
Тот дал ей сигареты, и она, очень гордая, вышла из лавки.
— Так дело не пойдет! — смеялся Павел. — Ты так никогда не научишься. Ты говоришь так, что в тебе иностранку слышно за два квартала.
— Что, неправильно?
— Слишком правильно! Надо так: подойти, ткнуть пальцем и сказать. — И тут Павел произнес нечто нечленораздельное, что-то вроде «тумальоорэ». — Понимаешь? Слова надо жевать и не всегда выплевывать, и тогда сойдешь за свою, потому что настоящее американское произношение — уличное, конечно — ужасное произношение!
Пока ужинали, стемнело.
— А сейчас я тебе кое-что покажу, — сказал Павел. Он провел ее в совмещенный санузел, который Женечку опять-таки восхитил схожестью с российским коммунальным санузлом (ну разве что почище: все-таки не жильцы самоуправствуют, а есть одна хозяйка!), откуда крутая лестница вела в потолок, к застекленному люку. Поднявшись, они попали через этот люк на крышу. Вокруг было необозримое количество таких же крыш, а дальше, как на ладони, расстилался весь усыпанный огнями Нью-Йорк.
— Мы на холме, — объяснил Павел. — И отсюда видно почти все. Вон Бродвей, видишь?