Странные женщины
Шрифт:
Где-то я читал: отрицательный результат — тоже результат. Это точно. Потому что я понял раз и навсегда: если мне не нравится женщина, я никаким усилием воли себя не переломлю. Потому что в таких вещах усилие воли не поможет. Хотя, если натренировать… Но я даже не знаю, как это тренируют… Поэтому лучше пока не пробовать. Когда нравится — другое дело. Почему я целуюсь с Викой? Потому что мне нравится с ней целоваться. Если бы мне не нравилось с ней целоваться, я бы не стал с ней целоваться. Вывод: мне надо искать такой вариант, чтобы объект нравился. И такой объект есть.
Но я не позволил себе думать, что я проиграл. Просто взялся не за свою
Четвертый-пятый сдвоенные, литература. Валерия Петровна. Первый год в нашей школе. Милая женщина, между прочим. И умная, и вообще. Вот она мне нравится. Все при ней. Я о ней иногда думаю в определенном смысле. А что такого? Обычные подростковые мечты. У всех были. Маша Машей, тут любовь, а почему о других не помечтать? Нет, я на этом не зацикленный. Но про другое я скажу потом. Короче, литература должна быть. Звонок на урок, Леры нет. Это у нее уже прозвище. У всех есть. У нее безобидное, по имени. А математика обидно зовут: «Хэд-энд-шолдерс». То есть шампунь от перхоти. Реклама по телевизору. Или сокращенно: Шолдерс. В общем, она задерживается.
Везовой говорит: прокладки меняет. Олдейз на олвейз.
Это у него шутки такие. Тоже из рекламы. Рекламой у всех мозги забиты до макушки. Зубные пасты, прокладки, шампуни те же самые. Ну, он говорит, все хихикают. Ничего страшного не сказал в общем-то. И грубей шутят. Но мне захотелось что-то сказать.
И я сказал: а ты пока подгузники иди смени. С подгузниками «Хаггис ультра-драй» не страшна никакая сырость!
Он сразу завелся. Потому, что с ним так никто не шутит. Я сказал — тихо стало. Все ждут, что он скажет. А он тужится и молчит. Я говорю: тебе даже не подгузники, а тоже прокладки нужны. С крылышками.
Конечно, юмор не высшего качества. Но он дозрел.
И говорит: а если в морду?
Я говорю: что значит — если? Учат тебя, учат, а ты ясно выразиться не можешь! Что ты хочешь сказать, Везовой? Что значит — если в морду? То есть ты хочешь спросить, что будет, если ты ударишь меня? Отвечаю: получишь обратно.
Очень хорошо, сказал Везовой, а тут и Лера вошла. Маша шепчет: зачем ты с ним связался, он дурак.
Мне приятно.
Тут записочка. От Везового.
Через десять минут после пятого урока за котельной.
У нас за котельной все дерутся. С первого класса по последний. Я пару раз присутствовал, а сам никогда не дрался. Я вообще никогда не дрался. И я обрадовался: двух зайцев убью. Первый заяц: подерусь наконец. Второй… А какой же второй? Какой-то был, но убежал. Черт с ним.
После пятого урока почти все ушли домой, он последний был, но кое-кто остался. Про записку не знали, но понимали же, что просто так не обойдется. Штук пять зрителей набралось. Из женского пола никого, потому что женский пол на такие дела не допускают. Они портят все. Начинают визжать, кто-то вообще к директору побежать может. Проверено. Пять штук, и все в общем-то нейтральные. То есть ни за меня, ни за Везового. Потому что у него друзей нет и у меня друзей нет. Так получилось. Для него все слишком умные. Для меня — слишком глупые. Нет, есть не дураки, но мне с ними все равно скучно. Правильный какой-то народ у нас подобрался. Хотя как кому посмотреть. Того же математика довели? Довели.
Короче, пошли за котельную. Иду и думаю: он меня уроет. Он выше, здоровее и вообще. Чем брать? Яростью. Только яростью. Натиском. Крови не бояться, боли тоже.
Пришли.
Он
То есть разговоры начинает вместо дела. Даже смешно.
Я говорю: да ничего особенного. Ты дурак, но это не я имею в виду. Это все имеют в виду.
Тут он меня ударил. Я хоть и готовился, а прозевал. И шлепнулся. То есть от одного удара брык — и лежу.
А он говорит: ты, падаль, я ногами слабеньких не бью, вставай.
Я сел, посидел у стенки. Подумал: хорошо, что у стенки, опора есть. И из сидячего положения оттолкнулся и попер на него. Он меня кулаком опять встречает, но я как-то увернулся, налез на него, прямо вплотную, и мелко так кулаками месить его начал в грудь, в живот. Как молотилка. Он граблями меня оттаскивает от себя, отталкивает, чтобы ударить, и никак не может, я ему в подбородок уперся и работаю изо всех сил. Ну, он поневоле назад, назад, а я лезу и к той же стенке припер его. Он начал меня сбоку доставать по башке, по ребрам, а у меня уже руки устают, вдруг чувствую, мозги совершенно четко работают и мне подсказывают: вот тут у него поддыхало, размахнись справа, залепи, и все будет в порядке. Я на секунду перестал молотить, размахнулся и залепил. Чувствую, он на мне повис. Я отошел, он на коленки упал, воздух глотает.
Зрители орут: он под дых его, не по правилам!
А я говорю: а разве кто-то правила устанавливал?
Они заткнулись. А я стою как дурак. Уйти неудобно. Добивать неудобно. Ждать, когда оклемается? Пришлось ждать. Он оклемался, разогнулся.
И говорит: еще не все.
А у меня все пропало. Весь азарт пропал. Опять лезть и молотить — не хочу. А по-другому не умею. Ну и стою как дурак. Даже рук не поднял. Тут он меня слева направо и справа налево, и еще раз, и еще. И я отключился. То есть на самом деле сознание потерял… Вот так вот… Короче, все равно получилась ничья. Сперва я его отключил, потом он меня. Квиты. Ну, он получше отключил, но все равно. Короче, разошлись.
Смотрю — Вика. Я, говорит, все видела. Напротив котельной дом есть, она в подъезд зашла и из окна наблюдала.
Не думала, что ты такой.
Да, вот такой.
У тебя синяки будут. И губу он тебе разбил.
Кошмар, говорю, как мы целоваться теперь станем?
Она говорит: между прочим, раны зализывают. И так лечат. И затащила меня в этот самый подъезд и лечила мою рану так, что губа вообще распухла напрочь. А у меня почему-то жуткая страсть, мне больно, а я перестать не могу. Даже подумал: жаль, что у нее никого не было до меня. А первым я не хочу быть. Такой у меня заскок: не хочу ни у кого быть первым.
Дома сказал, что свалился с турника. Поверили! Мама моя любимая всему верит. Петрович, может, не поверил, но видит, что мама поверила, и промолчал. Он сейчас со мной нейтралитет держит. Или обиделся. Надо к нему опять в доверие влезть. Политик я или не политик?
Конец связи, до встречи в эфире!
ОНА
Представляешь, из-за меня подрались. Никогда никто из-за меня не дрался, ни в школе, ни потом, само собой. А тут подрались, дождалась на старости лет. Как дерутся из-за одноклассницы. Мне на другой день все доложили. Лилечка такая есть, наушница страшная, но при этом не подлая. Она любит по секрету разбалтывать только такие вещи, какие слушать приятно. Ну, то есть, если кто-то про кого-то гадость сказал, она это не любит пересказывать. А если кто-то, допустим, подруге сказал, что любит, допустим, какого-то там Васю, то Лилечка, если это услышит, тут же бежит к Васе и под страшным секретом ему сообщает. Оригинально, правда? Своеобразный альтруизм. При этом собственных секретов у нее, кажется, нет.