Странники
Шрифт:
В такие моменты я обычно иду в сторону школы, где когда-то учился. Ту школу снесли и построили на её месте другую, — которая теперь вся покосилась из-за эрозии грунта и грозила вот-вот рухнуть.
Я захожу внутрь, мерю шагами коридоры, по щиколотку залитые водой, и потрескавшиеся лестницы; захожу в классы, заваленные сгнившей и рассыпавшейся мебелью из опилок; бью в окнах стёкла иногда.
Я, как Петрусь из «Вечера накануне Ивана Купалы», силюсь воскресить в памяти нечто важное: ночь на Зоне и полученные знания, которые могли убить меня или осчастливить, но без которых я был уже не
В двадцать втором веке не такой воздух, как там, откуда я смог бежать. В двадцать втором веке воздух устал от грохота бесконечных танковых колонн, приползших сюда на вечную стоянку из двадцать первого века. Подышав этим воздухом, я стал превращаться в другого человека. Это было логично, но в простой логике с некоторых пор мне виделся глубочайший смысл. Когда непостижимые исторические процессы вновь подхватили меня и понесли в будущее, я вспомнил ощущения от общения с Женей и Ксюшей и почувствовал грандиозность того, что происходит со мной, с оболваненными ублюдками и фашистами, с Учениками и их старым Учителем. Исторические процессы были порождением какого-то основополагающего закона Вселенной — того, что заставляет Всё стремиться к Чему-то, — и я желал этот закон вновь постичь. С ним был связан тот чудовищный обман, который погубил пятнадцать миллиардов человек. Я помню, что в ночь на Зоне я узнал о нём всё, и знаю, что в словах Учителя было много правды об этом обмане, однако соотнести всё знания друг с другом у меня не получается.
Я не расстраиваюсь. Я уверен: не смогу соотнести я — так сможет чей-то новый, свободный от обмана разум, глядящий на молнии и дождь юными и прекрасными глазами.
Однажды я услышал в заброшенной школе смех. Это смеялась Света. Я нашёл её вместе с Ким Сон Хи в школьном актовом зале. Когда-то вдоль одной из стен этого зала висели большие зеркала, которые теперь частью отвалились, частью были разбиты, а частью заросли голубоватой пылью неизвестного происхождения. Раньше я не заходил в этот зал: он весь был залит водой, а под водой прятался покрытый грязью скользкий линолеум, и упасть здесь ничего не стоило.
Две девушки, не в пример мне, принесли несколько кирпичей и обломки мебели и выложили из них тропу, прыгая по которой можно было добраться от входа в зал до ближайшего уцелевшего зеркала, заботливо вымытого и вычищенного. Возле этого зеркала стоял стол, а на нём лежала небольшая куча одежды. Света и Ким Сон Хи устроили в актовом зале примерочную.
Когда я заглянул к ним, они, на счастье, были практически одеты; по крайней мере, Ким Сон Хи была в белье, а Света — в коротенькой латексной юбке, чулках и майке в крупную сеточку. Мне казалось, Свете её одежда не идёт: я ведь представлял её то в баварском дирндле, то в домашнем платье с фартуком, то в розовом купальном халате, — но никак не в костюме шлюхи.
— Привет, — сказала Света, заметив меня в зеркале. Её подруга быстро накинула на себя непромокаемый грязный плащ, из тех, в которых Ученики Кузьмы Николаевич с наступлением сезона дождей практически всегда выходили на «улицу». Я,
Я вышел. Было очевидно, что подругам очень не хватает красивых, ярких, чистых и новых вещей, и в школьном зале они пытаются отдохнуть от рабочей одежды, а заодно и от самой работы. Что и как нужно носить они не знают и руководствуются интуицией, которая не всегда срабатывает, приводя к несуразностям, подобным теперешнему Светиному наряду.
Три минуты истекли, и Ким Сон Хи, одетая по-обычному, вышла из зала. В левой руке она держала сумку с частью одежды. Она собиралась уходить.
— Что стоишь здесь такой грустный? — спросила Ким Сон Хи, хотя я нигде не бывал так счастлив, как в заброшенном городе во время дождя.
— Я мыслю о корпускулярно-волновой природе времени, — ответил я. — И нахожу это крайне увлекательным.
Ким Сон Хи фыркнула, потому что я умничал — и умничал ей назло, чтобы она поскорее отвязалась.
— Я уверена, — ответила Ким Сон Хи, — что ты сейчас мыслишь о чём-то ином.
— Раз ты знаешь мои мысли лучше меня, то мне прибавить нечего.
Ким Сон Хи, не задавая больше вопросов, сказала:
— Я вас оставлю.
И была такова.
Я вошёл в зал. Света так и пребывала перед зеркалом в своём неприятном наряде. Невзирая на её завет говорить правду и ничего кроме правды, я сказал:
— Очень красиво.
— Спасибо, — ответила Света.
— Не за что. Ведь это правда.
— Наверное, так одевались люди в твоё время?
— Одевались. Только это были не такие люди, которые живут сейчас.
— Ты так часто ругаешь свой век... Но это твоя родина. Разве можно не любить то место и время, в которое родился?
— Можно. Там было противно жить.
— У тебя была там невеста?
— Нет.
— Ясно...
Света вздохнула. Она стояла ко мне спиной и смотрела на моё отражение в зеркале, а я смотрел на её отражение. Когда она вздохнула, мы с её отражением перестали смотреть друг другу в глаза.
— Ты не хочешь подстричься?
— Нет, — сказал я.
— Ни одной девушке не понравишься. А тебе надо найти невесту.
— Очень странное предложение.
— Не понимаю, что плохого в предложении найти невесту... Тебе давно пора это сделать. Я знаю хороших девушек, которые ищут жениха.
Она опять вздохнула и потёрла мёрзнущие голые плечи.
— Ты не расскажешь Учителю, чем мы тут занимались?
— Нет. А это противозаконно.
— Не противозаконно, — произнесла Света, — но Учитель не одобряет тяги к вещам. Он мудрый человек, но некоторых вещей не понимает.
— Я тоже не понимаю! Этот женский инстинкт сводни, например... Откуда он у тебя?
— Это не инстинкт сводни. Я же чувствую, что в прошлом тебе жилось непросто. У тебя не было невесты; ты не мог найти своего места в обществе. Я не хочу, чтобы и в наше время ты попал в такую ситуацию.
— С чего ты взяла, что я не мог найти места? Хочешь сказать, мне вечно не везло?