Странники
Шрифт:
— Не скажу я вам ничего! Ну-ка, сейчас сам раскручу её по-нормальному...
Я потянулся к бутылке, чтобы провести повторные выборы, но та… стыдно сказать… та выпустила ножки, превратилась в гигантского зелёного таракана и побежала прочь от нашего круга искателей правды.
— Стой, сволочь!
Мы вчетвером, чуть не опрокинув фортепиано, стремглав припустили за ней.
Бутылка-таракан скакала по бесплодным равнинам пространства-времени к далёкому конопляному листу, вздымавшемуся над жирной линией горизонта. Мы не отставали: просачивались вслед за ней сквозь дырки в заборах, перепрыгивали через канавы и рвы с битым стеклом,
Добежали до высокой полуразрушенной лестницы, пролезли под ней через канализационную трубу, выбрались окончательно из тумана и упали под сенью высокого и толстого гриба-мухомора.
Оказалось, что бегали мы не по бетону, а по холму, состоявшему из свежего и ароматного сыра «Эдам» с крупными дырочками.
С нашего сырного холма, увенчанного грибом-мухомором, открывался вид на мерно покачивающуюся голубую берёзу, кривую, как лента Мёбиуса. В её ветвях прятался хитрый колобок и кисточкой красил беглую пивную бутылку в салатовый цвет. Вокруг пульсирующей апельсиновой луны летали непонятные четверокрылые птицы. Перламутровая трёхглазая ящерица чесала мне спину когтистой лапой, а из-под сырной земли доносились отголоски дивной музыки. Искажённый голос с тоской пел о ком-то, сгинувшем в ночи. Цепочка следов обречённо тянулась мимо гриба-мухомора из-за канав и оврагов к другому горизонту.
Кульминацией этого кошмароподобного фарса стал мой разговор с Женей и Ксюшей. На него же пришёлся и апогей опьянения.
Память моя, к вящей радости совести, сдалась перед обилием психоделических образов и отключилась, лишь изредка подавая признаки жизни. Несмотря на это, я рискну предпринять попытку реконструировать сей эпизод.
Я сказал «память отключилась». Оно и верно, да вот только тот день и час, тот миг, когда на заброшенной фабрике реалистические события ненадолго уступили место фантастическим, настолько сильно повлияли на мою личность и судьбу, что можно и ничего не помня, по одним только глухим, тёмным ассоциациям, всплывающим в мозгу при имени «Ксюша», воссоздать картину минувшего. По ассоциациям — и по моим оформившимся впоследствии взглядам на всевозможные проблемы бытия.
Там, на заброшенной фабрике, посреди остановившегося мгновения, вдали от сияющего города, я заглянул за грань человеческих знаний. Да, да, именно туда. Та половина мозга, что, по словам Ксюши, у мужиков не работает, стала своеобразным модемом, посредством которого я подключился к базе данных Главного Теоретика. Я запросто толковал о том, о чём и не предполагали ни в двадцать первом, ни в двадцать втором, ни в иных веках. Этот странный наркотик, «эликсир правды», сатанинское зелье, выбил из подсознания все интуитивные аксиомы, — то, на чём работает логика классического учёного.
Передо мной открылись тайны цивилизации. Я видел своего далёкого предка дриопитека — первичный слой. И видел все последующие наслоения: каменный топор, огонь, атомную бомбу. Мне открылось, как что-то, что было в прошлом, влияет на настоящее. У Цезаря было имя Юлий, и вот месяц моего рождения называется июлем. В Вавилоне пользовались шестидесятеричной системой счисления, и вот в минуте шестьдесят секунд. Древний человек потянул ниточку, и человек современный дёрнулся, движимый этой ниточкой. Причины, гнездящиеся на римских
Я вник в закономерности прогресса. Хорошо разглядел рычаги и шестерёнки, крутившиеся под Москвой, столицей нашей родины, и под другими городами, в головах у шести миллиардов человек. Изменчивые тени механизмов Системы мелькали перед моим интеллектуальным взором.
Потом я забыл их. Забыл частное, забыл общее. Запомнил одно: где именно находится неизведанное. Куда нужно повернуться, чтоб потерять из виду вдоль и поперёк изъезженный мир, подплыть к стенкам нашего аквариума.
В будущем обретённое знание не раз выручит меня из беды.
Помню, в помещение, где я очутился, набились толпы безликих серых людей. Все они хотели знать правду, и я не мог им отказать.
Вопросы задавала Ксюша, а я, проигравший игру в «бутылочку», отвечал. Отвечал правду, правду и ничего кроме правды. Отвечал не ту уродливую микроскопическую правду, которую знал, или которая мне казалась, — я говорил Истину.
Говорил, сколько у США ракет с ядерными боеголовками.
Говорил имена предателей в той организации, где работали Женя с Ксюшей.
Говорил, кто будет для меня дороже всего.
Помню, Ксюша спросила:
— Когда вы встретитесь?
А я ответил:
— Мы встретимся невозможной весной.
И когда я сгину в ночи, я тоже говорил.
Помню, Ксюша спрашивала про вещи, о которых любому человеку рассказывать было бы невыносимо, и я пытался сбежать. Тогда Ксюша превращалась в гигантского зелёного таракана, с огромной, доступной лишь членистоногим, скоростью обгоняла меня и, отрезав путь к бегству, вновь превращалась в человека. По её прихоти я вновь говорил.
Целую вечность. Как минимум, сто лет.
— Я, — сказала под конец Ксюша, — я тебя отпускаю.
В общем-то, на этом месте мои приключения в двадцать первом веке заканчиваются. Больше мне о Сфере Услуг и обществе Потребления поведать нечего, ибо протрезвел я уже среди других развалин, под дождём Будущего, о котором в Настоящем ничего знать нельзя.
Хотя... После моего не укладывающегося в мозгу разговора с Ксюшей был ещё один эпизод, едва ли менее бредовый и сложный для восприятия, чем описания галлюцинаций, но довольно-таки романтичный. Если Вы, любезный зритель, не чуждаетесь иррационального, я могу Вам его рассказать.
Из всего, что я чувствовал, когда действие «truth-elixir’а» начало прекращаться, я помню только дикий ужас и связанные с ним зрительные образы. После наркотического буйства красок и форм мир стал чёрно-белым, как сны шизофреника, и я боялся всего. Боялся подойти к окну: мне казалось, что за ним ходят безумные чёрно-белые прокажённые, жаждущие уволочь меня в радиоактивную пустыню. Боялся коридоров: в темноте ко мне из пола и стен тянулись маленькие уродливые младенческие ручки, а из глубины — две другие руки: длинные, ревматические, старческие.