Странники

Сысоев Макс

И когда я так подумал, лунное сияние перед моими глазами померкло, оставив меня во тьме. Я слегка испугался, но по прошествии времени во тьме показался новый свет: то били из длинного туннеля золотистые лучи, и когда я вгляделся в этот туннель, то увидел на другом конце себя. Было 25 декабря 2005-ого года, 17 часов 05 минут. Я стоял в своей квартире у окна, в той же позе, что и 24-ого декабря, и 23-его, и 22-ого. В глазах меня-из-прошлого была темнота, в которой отражались огни вечерней улицы и абсолютное зло, колыхавшееся в тени голых деревьев. Я-из-прошлого смотрел на город и пропускал сквозь себя восхитительный дух урбанистики. Почему он мне так нравился? Я-из-будущего знал, почему. Мой город пронзал своим бытием многие века, связуя их; частью духа урбанистики была моя собственная аура, аура меня-из-будущего, и я-из-прошлого ощущал это. Я-из-будущего

шептал, чувствуя рядом с собой Вельду: «Я счастливчик, я самый везучий человек на Земле», и какие-то крохи информации обо мне-из-будущего, какие-то случайные её биты проникали из города двадцать второго века обратно город века в двадцать первого, и я-из-прошлого улавливал их по вечерам, стоя у окна, и думал, как же мне не хватает Вельды, как хочу я оказаться на месте себя-из-будущего. И я-из-прошлого готов был отдать всё, чтобы у меня была такая судьба, какую создал для меня-из-будущего Главный Теоретик.

— Я готов отдать всё, — говорил я-из-прошлого, а я-из-будущего слышал это в своих воспоминаниях, ибо помнил все вечера, проведённые у окна.

— Ты отдашь всё и получишь, что хочешь, — отвечал я-из-будущего, и я-из-прошлого слышал это благодаря городу, связывавшему двадцать первый век с веком RRR.

Мы — я-из-прошлого и я-из-будущего — взглянули друг другу в глаза через туннель во времени; разрозненные куски моего сознания воссоединились, и взгляд мой стал кристально ясен. Тогда туннель схлопнулся и оставил меня на тёмном чердаке наедине с Вельдой. Я нагнулся над ней и увидел выбившееся из-под волос длинное, острое ухо, не доходившее всего нескольких сантиметров до её затылка. Я осторожно провёл по уху пальцем, убеждаясь, что оно настоящее. Теперь я помнил, что готов был отдать за свою нынешнюю судьбу всё, и новая волна радости вдохнула в меня энергию.

А ведь по правилам всё должно было быть не так. Всё должно было быть как в начале одного грустного стихотворения Афанасия Фета:

Мой прах уснёт, забытый и холодный, А для тебя настанет жизни май...

Но мой скелет не лежал в могиле, когда в последние годы двадцать первого столетия в маленьком домике посреди леса родилась Вельда, и мы, вопреки непрерывному течению времени, встретились, когда май её жизни уже остался далеко позади. И этот факт заставлял меня идти с нею до конца.

***

Утром подморозило, и долина Москвы-реки заволоклась тонким извивающимся туманом, не сплошным, подобно опустившемуся на землю облаку, а похожим больше на сигаретный дым, витым, узорчатым. Сено, служившее мне постелью, отсырело, и я совсем промёрз, но печная труба, проходившая через чердак, испускала тепло. В полудрёме я сидел возле неё, пока не учуял, что к запаху дыма, стоявшему в избе, примешивался явственный, бередящий душу аромат свежеиспечённого хлеба.

Укрыв спящую Вельду поверх её плаща своим, я тихонько прокрался на другую сторону чердака, приоткрыл люк и в щёлку увидел прихожую. Через неё один за другим, молчаливые и загадочные, уходили, пока не рассеялась мгла, ночные гости Фёдора. Были среди них и две голубокожие девицы из пивнушки Эдварда, было около десятка остроносых карликов премерзкого вида, был и красный, откровенно рогатый тип в плаще. Ночью я во сне слышал, как они что-то там внизу творили, да и теперь из глубин Фёдорова дома доносилась тихая музыка неведомого происхождения.

Когда последний гость отбыл восвояси, я рискнул спуститься. Фёдор сидел на кухне вместе с круглоглазым бородатым приятелем, открывшим вчера нам дверь. Под столом в ряд выстроилось около десятка прозрачных бутылок полулитрового объёма, а обои кухни сплошь были разрисованы рунами и украшены потёками. Словом, ночью повеселились.

Фёдор был бодр и разговорчив, но моё появление напрочь проигнорировал, ибо был увлечён чтением своему приятелю очередной популярной лекции, только на сей раз не по биологии, а по физике Реальностей.

— Можно ли увидеть будущее? — задавался вопросом Фёдор и отвечал:

— Можно. Только это будет будущее той реальности, в которой нет наблюдателя. Наблюдатель фактом наблюдения изменяет будущее, и в его реальности оно становится не таким, каким он его

увидел. Гадалка, — говорил Фёдор, — может нагадать, что завтра ты отравишься сыром, а ты возьмёшь — и не станешь завтра есть сыра, но реальность при этом раздвоится, и в параллельном мире ты не пойдёшь к гадалке, съешь сыр и отравишься. Есть, впрочем, способ сделать предсказание отнесённым к наиболее вероятной реальности. Для этого надо сделать его как можно туманнее. Например, сказать, что ты отравишься не сыром, а просто отравишься. Или просто умрёшь. Это, — говорил Фёдор, — называется «узость обратного канала». Информация способна распространяться из будущего в прошлое, но лишь в очень ограниченном количестве. Это количество можно увеличить, если получать информацию не из одной реальности, а из многих — задействуя, таким образом, много обратных каналов. Однако поскольку реальности друг от друга отличаются, то, чем больше обратных каналов задействует предсказатель будущего, тем более расплывчатым выходит его пророчество.

— Ваши открытия потрясающи, — отвечал Фёдору его приятель, — но как это вяжется с тем, что мы сегодня обстряпали?

— У меня есть одно предположение, — сказал Фёдор, налил себе из самовара чаю и стал сосредоточенно намазывать масло на ломоть свежего белого хлеба. — Информация, которую мы добыли, пришла к нам не из веток будущего нашей Реальности. И не из чужой Реальности.

— Даже так? — удивился круглоглазый. — Откуда ж тогда она пришла?

— Увы, — отвечал Фёдор, — физика ответа на подобные вопросы пока дать не может. И никто не может. Потому что теория вероятности подразумевает существование любых, пусть даже абсолютно безумных миров и невообразимых способов их взаимодействия друг с другом. Помнишь, с чего начинается любое утверждение контифиза? — «Среди бесконечного множества миров, порождаемых Континуумом, обязательно найдётся множество таких, которые...» — и подставляешь, что тебе хочется. Например: «Среди бесконечного множества миров, порождаемых Континуумом, обязательно найдётся множество таких, которые не будут Реальностями в строгом смысле этого слова». Потому что в некоторых из них даже и законов физики нет. Там электрон, допустим, не притягивается к протону, а берёт — и исчезает в никуда. Эти вселенные Реальностями считаться не могут. И среди бесконечного множества миров, порождаемых Континуумом, обязательно найдётся множество таких, которые каким-то образом взаимодействуют с нашим миром и непосредственно влияют на результаты наших с тобой предсказаний. Пусть звучит зловеще, но на то мы и авторитетные учёные, что не боимся сталкиваться с явлениями, проникающими извне.

— Короче говоря, нам опять нужно взывать к богу, — подвёл итог круглоглазый.

Фёдор вздохнул и только тут заметил меня в полумраке прихожей.

— Доброе утро, Ал, — он улыбнулся. — Это мой гил-менельнорский друг, Наггелар. Если ты знаешь бога, нуждающегося в рекламе, обращайся к нему.

Не поняв значения последней фразы Фёдора, я пожал огромную ладонь круглоглазого, а тот оскалился и произнёс:

— Никого я не рекламирую. Но мне срочно нужно к богу, и я ищу попутчиков, поскольку мои товарищи вернутся только дня через три, а одному плыть на яле, сами понимаете, несподручно. Я хотел уговорить Фёдора, но тот ни за что не согласится — даже если речь идёт о проверке его последнего пророчества.

— У меня подозрение, что бог твой — шарлатан, — сказал Фёдор, протягивая мне бутерброд с маслом.

— Всё дело в определении, — заметил Наггелар и повернулся ко мне. — У вас, людей, богу приписываются чёрт-те какие свойства, и когда встречаешь существо, претендующее на статус божества, проэкзаменовать его трудновато. Разве что попросить создать ещё один Континуум.

— Я об этом и говорю, — перебил его Фёдор. — Видишь ли, Ал, мой друг Наггелар знает существо, которое почему-то считается создателем всего сущего. Но встретившись с таким существом, люди сталкиваются с кризисом познания: ведь любой, кто хоть чуточку могущественнее нас, может выдать себя за бога. Мы сами, окажись мы в каменном веке с огнемётом и винтовкой АК, смогли бы стать в глазах древних людей богами. Так что тут весь вопрос упирается в веру. Или ты веришь, что перед тобою бог, или не веришь, а показать он может что угодно. Я так считаю, что истинный бог, дабы в него уверовали, ни в каких фокусах не нуждается, и меня с души воротит, когда, например, те же попы объявляют, что у них-де в монастыре произошло какое-то там чудо. У настоящего верующего вера крепка и без чудес. А в бога Наггелара я предпочитаю не верить.