Страницы прошлого
Шрифт:
В сезоны 1894/95 и 1895/96 годов незлобинская труппа была исключительной даже для такого, признанно-хорошего провинциального театра, как виленский. В нее входили: В.Ф.Комиссаржевская, П.В.Самойлов, К.В.Бравич, Н.Л.Тираспольская, Е.А.Алексеева, М.К.Стрельский, Д.Я.Грузинский, М.М.Михайлович-Дольский, В.И.Неронов, Смоляков, Карпенко и др. Некоторые из них были широко известными актерами уже тогда, другие стали таковыми позднее, а Комиссаржевская и Самойлов вышли через несколько лет в первые ряды прославленных русских актеров.
В.Ф.Комиссаржевской посвящена предыдущая глава. Здесь же я расскажу о других актерах и о спектаклях, виденных мною в годы незлобинской антрепризы.
Одним из лучших среди этих спектаклей был «Ревизор» (сезон 1895/96 года). Надо сказать, что такие спектакли, как «Ревизор», то есть спектакли, составлявшие везде непременную часть ежегодного репертуара,
Афиша виленского «Ревизора» сезона 1895/96 года сделала бы честь и столичному театру. Хлестаков - П.В.Самойлов, Городничий - М.К.Стрельский, Городничиха - Е.А.Алексеева, Ляпкин-Тяпкин - К.В.Бравич, Добчинский - Д.Я.Грузинский, Бобчинский - Смоляков, слесарша - Карпенко. Все это были актеры не одинаковой величины и силы, но отличные актеры,
На первом месте стоял М.К.Стрельский в роли Городничего. Превосходна была прежде всего его внешность: грубая, топором тесаная морда, с зверино-хитрыми глазками, спрятанными в густо нависшем кустарнике бровей. На этом лице - выражение очень сложного переплета чувств. Тут и аракчеевская без лести преданность, готовность распластаться половичком под ноги обожаемому начальству, разбиться для него в лепешку. Вместе с тем чуть только Городничий на секунду оборачивается в сторону подчиненных или зависимых от него людей, лицо его выражает самое беспросветное, грубое хамство: Городничий, видимо, с трудом удерживается, чтобы не прорваться площадным ругательством, не съездить по уху Свистунова или Держиморду. Необыкновенно выразительно передавал Стрельский всю гамму чувств Городничего в конце четвертого и начале пятого акта. Вот он прибегает к Хлестакову,- он узнал, что «купчишки нажаловались». Он понимает, что судьба его повисла на тончайшем паутинном волоконце. «Ваше превосходительство! не погубите! не погубите!» Как окруженный охотниками волк, метался Городничий, унижался, молил, готовый упасть на колени, целовать ботинки Хлестакова. Долго и тупо, отмахивался он от уверений жены, будто Хлестаков посватался к Марье Антоновне,- не то, чтобы не верил, а не вникал в смысл этих, казалось ему, пустых слов. И вдруг они доходили до его сознания! Он понимал, он верил им! Его заливала волна радости, такой же себялюбивой, грубой и злой, как все чувства Городничего. «Ай Антон! Ай Антон! Ай городничий». Хлестаков шел к выходу: лошади поданы. На одной руке его висела Анна Андреевна, на другой Марья Антоновна, и он по очереди взасос целовался то с той, то с другой. А Городничий - Стрельский, пятясь к двери задом, ловил губами лицо Хлестакова, стремясь урвать и свою долю поцелуев начальства. На лице его было умиление, растроганность, благоговение, словно он причащался святых тайн: ведь не простые поцелуи! поцелуи «особы»!
Но вот Хлестаков уехал. Городничий, разнеженный мечтами о близком величии, полулежа на кушетке, рисует себе радужные перспективы своего благоденствия в столице. Входят пристыженные купцы. «А! здорово, соколики!» - в голосе Стрельского за ласковой нежностью этого обращения ощущаются кошачьи когти, спрятанные в мягкий бархат нацелившейся лапы. «Здравия желаем, батюшка!» - виновато кланяются купцы, чувствуя, как вопьются сейчас в них эти когти. Но Городничий мстительно длит и растягивает их казнь: с прижмуренными, как у кота, глазами, хищно пошевеливающимися пальцами заложенных за спину рук, Стрельский подбирался к ним, продолжая мурлыкать: «Что, голубчики, как поживаете? как товар идет ваш?» И тут Городничий срывался, как хищник в прыжке! Лицо его было перекошено яростью, губа жестоко прикушена,- это был пароксизм начальнического гнева!
Эта сцена, как, впрочем, и вся игра Стрельского - Городничего, представляла собою настоящий урок истории, рассказанной не по учебнику Иловайского, из которого мы, учащиеся царских гимназий, узнавали, что «Чернышевский в романе «Что делать?» проповедовал нигилизм и грубую чувственность», а граф Лев Толстой «предается неудачному умствованию и пропаганде противонационального
Городничиху играла Е.А.Алексеева (жена М.К.Стрельского). Это была прекрасная старая актриса, которой одинаково удавались как драматические, так и комические роли. Главный секрет обаяния Алексеевой был в ее глазах и голосе, они сохранили и в старости неизбывную детскость, пленительную, подкупающую. Глаза были красивые, круглые, безмятежные, они сидели глубоко под выпуклым лбом и выглядывали оттуда, как чистая речушка из-под круто нависшего берега. Детскость звучала в неожиданных переходах голоса, то смешных, то трогательных. Глаза светились порой детским лукавством, голос звучал наивно-ребячливой хитрецой, а обладательница их была - и на сцене и в жизни - старая женщина, добрая, нежная, иногда страдающая, иногда смешная, всегда пленительная.
Городничиху чаще всего играют стареющей прелестницей, по выражению Хлестакова, «готовой хоть сейчас на все услуги». В этой трактовке советский театр имеет такой удивительный эталон, как Городничиха - М.П.Лилина в новой, послеоктябрьской постановке «Ревизора» в Московском Художественном театре. Невозможно забыть тот «вампирный» поцелуй, каким впивалась М.П.Лилина в уста Хлестакова! Таких тонких деталей Алексеева, конечно, не давала. Она играла Городничиху дурой, инфантильной дурой. В сочетании с манерностью и жеманством интонаций и движений,- Алексеева произносила с французским прононсом не только слово «амбре», но и слово «деревня»,- ребячливость глаз и капризных ноток в голосе Алексеевой создавали подчеркнутый образ глупости, претенциозной и важной.
В роли Хлестакова я видела П.В.Самойлова не однажды - в Вильне, в Петербурге, в провинциальных его гастролях. Мне никогда не казалось, что это лучшая из его ролей. Он был слишком умен и благороден для Хлестакова. Ничтожества, мелкой чиновничьей сошки, вертопраха, «сосульки», «тряпки» Самойлов не показывал. Его Хлестаков был если не умнее, то уж во всяком случае не глупее Осипа, и это первичное нарушение правильной пропорции между Хлестаковым и остальными персонажами ощущалось и во всем спектакле: Хлестаков - Самойлов был умнее и всех чиновников тоже. Выходило, что чиновники испугались Хлестакова не потому, что ошалели и поглупели от нечистой совести, а потому, что этого человека, этого Хлестакова и впрямь можно было опасаться из-за ощущаемой в нем внутренней значительности.
Одной из лучших ролей П.В.Самойлова в те годы,- да и в дальнейшем,- была роль Жадова в «Доходном месте». Вопреки довольно распространенному мнению, Жадов является выигрышною ролью далеко не для всякого, даже талантливого актера. Обилие обличительных монологов создает в этой роли для иных актеров опасность резонерства. У П.В.Самойлова этого не было. Горячая искренность, страстная убежденность несли его, как на гребневолны, вовлекали в этот поток и зрителей, волновали и тревожили. Сильнее всего проводил Самойлов сцену в трактире, где Жадов внутренне уже прощается со своими чистыми идеалами, сознавая, что ему - честному человеку, обличителю порока - приходит конец. Глуховатый голос Самойлова звучал болью, отчаянием; этими же чувствами была напитана и песня этого действия - русская «Лучинушка». Самойлов пел «Лучинушку» как отходную Жадова самому себе,
К.В.Бравича я перевидала во множестве ролей - от Ляпкина-Тяпкина в «Ревизоре» до доктора Ранка в «Норе», в том спектакле, который играли в Петербурге в театре Комиссаржевской в январе 1909 года, не зная, что это последний в жизни спектакль ее перед петербургским зрителем, что она уже не вернется из той поездки, в которую отправляется на следующий день. В этом длинном ряде ролей, в каких я видела Бравича за 15 лет, были роли, сыгранные превосходно, были средние, были и неудачные. У Бравича была в лице и в голосе какая-то тугоподвижность. В нем было мало внешнего обаяния. Но он бывал превосходен в характерных ролях: ярок, остер, умен. Так играл он химика Протасова в «Детях солнца». Прекрасно передавал он и трагическую обреченность доктора Ранка, который видит и знает больше, чем видят и знают окружающие его люди. Превосходен был Бравич в роли коммивояжера Кесслера в «Бое бабочек»,- практичного, ловкого дельца, трусливого любовника, человека, для которого нет на свете ничего дорогого, святого, ничего, кроме его грошовых «бизнесов». Конечно, роль Рози в «Бое бабочек» Комиссаржевская играла блистательно, неповторимо, но в сцене, где Кесслер опаивает Рози, чтобы она не мешала его любовным утехам, поэтическая трогательность Рози - Комиссаржевской усиливалась по контрасту с холодным цинизмом Бравича - Кесслера.