Страна туманов
Шрифт:
— Слава Богу, что психи водятся не только у нас. Ну и галиматья! — А ты читал что-нибудь, отец? — спросила Энид.
— Вот еще! У меня нет времени, чтобы удовлетворить хотя бы половину моих истинно научных интересов. Какой вздор ты несешь, Энид! — Прости, отец. Но ты был так убедителен… Я подумала, ты что-то знаешь.
Челленджер крутанул своей массивной головой и бросил на дочь испепеляющий взгляд.
— Человек, наделенный логическим умом и первоклассным интеллектом, сразу понимает, где истина, а где — вздор; ему не обязательно углубляться в существо вопроса. По-твоему, я должен досконально изучить математику, чтобы заявить об ошибке человека, доказывающего, что
Дочь весело засмеялась.
— Папа, прекрати рычать на меня. Сдаюсь. По правде говоря, я тоже так думаю.
— И все же их поддерживают весьма достойные люди, — произнес Мелоун. — Что вы скажете о Лодже, Круксе и прочих уважаемых гражданах? — Не стройте из себя дурака, Мелоун. И у великих есть слабые стороны. Своего рода оскомина на здравый смысл. Неожиданно впадаешь в идиотизм. Что и произошло с этими людьми. Нет, Энид, я не знаком с их доказательствами, да и не собираюсь знакомиться: существуют очевидные вещи. Если постоянно пересматривать всякое старье, когда же заниматься новыми проблемами? Все давно ясно, доказательствами здесь служат здравый смысл, английский закон и поддержка всех здравомыслящих европейцев.
— Понятно, — отозвалась Энид.
— Однако, — продолжал профессор, — готов признать, что иногда мы имеем дело с простительными заблуждениями.
Голос его зазвучал тише, а выразительные серые глаза печально уставились в пространство.
— Я знаю случаи, когда мощнейший интеллект — мой собственный, например, — на какое-то мгновение сдавал.
Мелоун почувствовал, что в словах профессора кроется нечто интересное.
— И что же, сэр?
Челленджер колебался. Он, казалось, боролся с собой. Ему было трудно говорить. Но, набравшись мужества, он, как бы откинув от себя сомнения, приступил к рассказу.
— Ты ничего не знаешь об этом, Энид. Это очень личное переживание. Впрочем, наверняка, чепуха. Потом я всякий раз заливался краской стыда, стоило мне только вспомнить, как я чуть было не поверил в этот бред. Даже самых закаленных людей можно застать врасплох.
— Да, и что же, сэр?
— Все произошло после смерти моей жены. Вы ведь знали ее, Мелоун? И можете понять, каково мне пришлось тогда. Это случилось в ночь после кремации… Не могу вспоминать об этом без ужаса. Бесконечно дорогое крошечное тельце опускалось все ниже, потом его лизнули языки пламени, и дверца захлопнулась.
Беззвучные рыдания сотрясали крупное тело профессора, он прикрыл глаза большими волосатыми руками.
— Зачем я только рассказываю об этом? Ладно, так уж вышло. Пусть это послужит вам уроком Так вот… Той ночью — после кремации — я сидел в холле. А она, — он указал на Энид, — спала рядышком. Прямо в кресле, бедная малышка. Вы ведь бывали в нашем доме на Ротерфилд, Мелоун. Там был огромнейший холл. Я сидел у камина, комната утопала в полутьме, и мой разум тоже погрузился во тьму. Нужно было разбудить дочь и отправить ее в постель, но она так сладко спала, откинувшись в кресле, что я не решился ее беспокоить. Было, наверное, около часу ночи; помнится, луна светила сквозь мутное стекло. Я сидел и думал. А потом услышал… — Что, сэр?
— Звуки. Сначала тихие, вроде тиканья часов. Потом громче и отчетливее: тук-тук-тук. И тут случилась странная
— Отец, ты никогда не рассказывал об этом!
— Нет. Но я разбудил тебя. И попросил посидеть со мной тихо. — Вот это я помню.
— Мы сидели затаившись, как мышки, но больше ничего не повторилось. Все кончилось. Обычный обман чувств. Может, в дереве завелся жучок, или плющ шелестел снаружи… Ритм мог возникнуть и в моем воспаленном мозгу. Вот так человек впадает в детство и начинает валять дурака. Этот случай стал для меня уроком. Я понял, что чувства могут обмануть даже умнейшего из умнейших.
— Но как вы можете знать, сэр, с точностью, что это не была ваша жена?
— Чушь, Мелоун! Чушь! Я видел, как пламя охватило ее. Ну, что там могло остаться?
— Ее душа. Дух.
Челленджер тоскливо покачал головой.
— Дорогое мне тело распалось на составные элементы: газообразная его часть улетучилась, а твердые частицы выгорели и превратились в прах. Это был конец. Ничего не осталось. Со смертью все кончается, Мелоун. Разговоры о душе — это пережиток анимизма древних. Предрассудок. Миф. Скажу как физиолог: человека можно заставить совершать злодеяния или достичь высот добродетели путем манипуляций с сосудами мозга. Гарантирую, что в результате операции я превращу Джекиля в Хайда. Другой добьется того же путем гипноза. Алкоголь тоже сойдет. Или сильнодействующие лекарственные препараты. Так что все это заблуждения, Мелоун! Выдумки! Другой жизни нет… ночь — вечная ночь… долгий отдых для усталого труженика. — Печальная философия.
— Лучше печальная, чем лживая.
Глава II В КОТОРОЙ ОПИСЫВАЕТСЯ ВЕЧЕР В СТРАННОЙ КОМПАНИИ
Любовные дела Энид Челленджер и Эдуарда Мелоуна не должны волновать читателя хотя бы по той причине, что до них нет дела самому автору. Всем молодым людям свойственен инстинкт продолжения человеческого рода. Мы же в своем сочинении пытаемся рассказать о делах не столь банальных и представляющих больший интерес. Об их взаимной склонности мы упомянули лишь для того, чтобы была понятнее их доверительная близость и нежное товарищество. Если англо-кельтский мир и стал в чем-то лучше, так это прежде всего связано с тем, что отошли в прошлое хитрые уловки и ханжество, и теперь юноши и девушки могут беспрепятственно встречаться друг с другом и быть просто друзьями.
Проехав по Эджвер-роуд, такси с нашими искателями приключений свернуло на боковую улочку под названием Хелбек-Террас. Там, в унылой веренице кирпичных домов, ярко светилась одна арка. Такси подкатило прямо к ней, и водитель распахнул дверцу.
— Это и есть Церковь спиритуалистов, — сказал он. Кивком поблагодарив клиентов за щедрые чаевые, он прибавил простуженным голосом человека, добывающего себе пропитание в любую погоду. — Сплошное надувательство, сэр.
Успокоив таким образом свою совесть, он вновь уселся на водительское сидение, и минуту спустя красные огоньки фар уже растаяли в темноте. Мелоун от души рассмеялся.