Страна нигде
Шрифт:
Впрочем нет, не так. Мне совсем не приходилось искать силы для того, чтобы читать эту записную книжку, скорее напротив, я не мог найти в себе сил, чтобы ее не читать. История чужой жизни захватила меня не потому, что была чем-то примечательна, а потому, что написана была с такой потрясающей честностью, на которую я бы не решился никогда. Когда-то в юности, как и многие, я пробовал вести личный дневник. Все шло гладко, пока я писал о школьных оценках и маленьких открытиях в радиоэлектронике, но каждый раз, когда хотелось написать нечто более личное, нечто свое, рука начинала спотыкаться, и я выводил что-то усредненное, словно писал роман с собою
И, читая записную книжку, я все чаще отмечал, что ремонтник похож на меня. То есть нет, конечно, похож он на меня не был ни характером, ни судьбой, однако то и дело, читая его записи, я вздрагивал, вдруг узнавая в чужих мыслях свои. Это было необычно и пугающе - понимать, что мысли, идеи, которые ты считал лишь своим личным открытием, которые существовали только лишь в твоей голове, оказывается, не твое эксклюзивное достояние, и другой человек способен мыслить так же, как ты, повторять твои ошибки и так же осознавать, что это ошибки, повторять твои логические цепочки.
– Он... он такой, как я.
– сказал я шепотом, и это было немного страшновато.
– он... настоящий.
На минуту я даже забыл, что здесь, в этом вырванном из истории острове, ремонтник существует лишь на страницах записной книжки. Внутри потеплело, я чуть не прослезился: на свете есть такие же люди! Я не инопланетянин, хотя бы один, способный мыслить и чувствовать так же как я, человек существует!
Но было важное отличие между ним и мною: для меня все люди были пустышками, одинаковыми серыми камнями, обернутыми в конфетные бумажки напускной индивидуальности, и я гордился тем, что мог видеть глубже этих бумажек. Ремонтник тоже не обманывался и видел людей глубже, но он шел дальше меня. Под его взглядом конфетная бумажка слетала, обнажая серый камушек - но затем и серый камушек лопался, обнажая свою сердцевину, прекраснейший бриллиант уникальной огранки.
Я закрыл записную книжку, положил ее на столик, лег и заложил руки за голову, глядя в потолок. Мой внутренний голос спросил меня:
– Слушай, а как так вышло, что ты стал таким?
– Каким я стал?
– Таким вот - озлобленным. Откуда это пошло? У тебя что, жизнь сильно тяжелая была? Люди тебе много зла делали? Ты войну в окопах, что ли, пережил? В тюрьму несправедливо тебя посадили? Ну, детский дом. Ну, не идеальное начало жизни, да. Но там таких как ты несколько сотен, они жили как ты, и они не стали человеконенавистниками.
– Ничего я не челоне... человеконави... тьфу! Я не ненавижу людей, ясно? Просто они не такие, как я, они другие, им нельзя доверять, понял?
– Откуда тебе знать-то?
– мой внутренний голос опять начал ехидничать.
– можно подумать, ты жизнь знаешь. Что ты видел-то в жизни, кроме своих микросхем? Ну серьезно, ты же и с людьми-то толком не общался. Была сотня людей, которым ты говорил привет-пока, и только. Даже с невестой своей, много вы разговаривали? Ты был к ней привязан, но привязан лишь, как ты любишь это называть, к серому камушку. Ты не знал и не пробовал узнать, что в ее душе чуть глубже, чем она живет, о чем думает, и сам тоже ей никогда не открывался. Ты совсем не знаешь людей,
– Да я...
– мне пришлось умолкнуть. Я попытался вспомнить - откуда?
– Ну, наблюдал за людьми. Не так чтобы целенаправленно, просто глазел по сторонам. Книги читал, новости смотрел. Вообще-то, и хорошего немало видел, только как-то... пропустил, что ли? Или объяснил это как-то извращенно... зато плохое запомнилось. Вот ремонтник бы на моем месте...
– Все потому, что ты смотришь на людей недобрым глазом, изначально, еще до того, как они себя проявили. А ремонтник наоборот.
– снисходительно пояснил мой вымышленный собеседник.
– а почему так? Есть какая-то причина, чтобы ты относился к людям так, изначально плохо?
Причины не было. Я помолчал и осторожно предположил:
– Может быть, просто... я такой? От рождения...
– Жопа ты от рождения.
– раздраженно ответил внутренний голос и больше в тот вечер на связь не выходил.
А меня посетило воспоминание, яркое и четкое, настолько реальное, что походило более на галлюцинацию.
Мне было шестнадцать лет, я сидел в столовой детского дома, заканчивал обед и мрачно смотрел на сидящего спиной ко мне мальчика младше меня на четыре года. Он постоянно увивался рядом, просил починить ему его бестолковые игрушки, а когда я чинил, раздражающе стоял за спиной, не отрывая взгляда от моих рук.
– Завидует мне.
– поставил я диагноз.
– когда я уеду, наверняка выпросит мою мастерскую. Будет сидеть на моем стуле, за моим рабочим столом и, напряженно сопя, будет портить все то, что я починил, и при этом считать себя великим радиотехником.
Мальчик почувствовал мой взгляд, обернулся, улыбнулся несмело. И я понял - не тогда, в шестнадцать лет, а только сейчас - он не завидовал мне. Он восхищался мною. Наверное, мечтал, чтобы я и его научил ремеслу... но так и не решился попросить.
Вспоминалось и другое, быстро, вспышками: слова, которым не придал значения, чуть заметные улыбки, взгляды, поступки, которые я истолковал превратно. Люди, что меня окружали, один за другим в моей памяти переставали быть одинаковыми, искусственными, оказалось, что в каждом из них есть и их настоящее, внутреннее, и оно стало вдруг для меня явным.
Я открыл глаза, помотал головой.
– Хватит, хватит... не надо больше. Ладно, твоя взяла. Я... попробую.
*****
Лопата скрежетнула по чему-то твердому. Опять камень? Только-только мягкая земля пошла, и вот опять, эх. Я отложил лопату, взял прислоненный к стене туннеля лом, размахнулся, ударил. Камень отозвался глухим стуком, посыпалась темно-красная крошка. Похоже, кирпич.
Оглянувшись, я посмотрел на неровный светлый прямоугольник в конце слабо освещенного подвешенными на опорах лампочками туннеля. Десять метров? Ох, а выглядит этот туннель на все двадцать. Даже не верится, что такую работу в одиночку провернул: выше моего роста, так что можно ходить не пригибаясь, метр в ширину, свод укреплен досками. Душно, правда, и довольно грязно.
Я ударил еще несколько раз, выбил кирпич и посветил в образовавшуюся дыру фонариком. Маленькая пустая комната, голые кирпичные стены, бетонный пол, покосившаяся фанерная дверь. Повезло: чуть бы влево или вправо, и туннель вышел бы в торец внутренней стены, а так выйдет в комнату и почти на уровне пола. Что ж, немного осталось. К вечеру я пробил в стене достаточно большой проход, чтобы пролезть, и вошел внутрь.