Страхи мудреца. Книга 2
Шрифт:
Пенте покачала головой.
— Нет. Следы.
На этот раз она показала на свое собственное лицо.
— Кто-то другой мог сделать это по ошибке, но Вашет не оставила бы следов, если бы не хотела, чтобы все это видели.
Сердце у меня упало. Я невольно схватился за лицо. Да, конечно. Это было не просто наказание. Это было сообщение всему Адемре.
— Ну я и дурак! — тихо сказал я. — До сих пор я об этом даже не догадывался.
Несколько минут мы ели молча, потом я спросил:
—
— Я сегодня увидела тебя и подумала, что много слышала, как о тебе говорят. Но я ничего не знаю о тебе лично.
Она помолчала.
— А что обо мне говорят? — спросил я, чуть заметно усмехнувшись.
Она коснулась уголка моего рта кончиками пальцев.
— Это что? — спросила она. — Неровная улыбка?
Я в качестве объяснения ответил жестом «мягкая насмешка».
— Но надо мной, а не над тобой. Я догадываюсь, что обо мне говорят.
— Ну, говорят не только плохое, — мягко сказала она.
Пенте подняла голову и встретилась со мной взглядом. Глаза у нее были огромные, серые, чуть более темные, чем у других. Они были такие ясные и прозрачные, что, когда она улыбнулась, у меня заныло сердце. Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, и поспешно отвернулся в смущении.
— Ой! — тихо воскликнула она и поспешно показала «огорченное извинение». — Нет-нет. Я неправильно улыбнулась и посмотрела в глаза! Я имела в виду вот это.
Дружеское ободрение.
— Ты совершенно правильно улыбнулась, — сказал я, не поднимая глаз и отчаянно моргая, чтобы избавиться от слез. — Просто это такая нежданная любезность в день, когда я этого совершенно не заслужил. Ты первая, кто заговорил со мной по собственному желанию. И лицо у тебя такое нежное, что это целительно для сердца.
Я выразил левой рукой благодарность, радуясь, что мне не надо встречаться с нею глазами, чтобы продемонстрировать свои чувства.
Она протянула левую руку через стол и поймала мою. Развернула мою руку ладонью кверху и незаметно сжала ее — сочувствие.
Я поднял глаза и улыбнулся ей, надеясь, что улыбка вышла ободряющая.
Она повторила ее, почти точно, потом снова зажала рот.
— Я все еще испытываю тревожность из-за своей улыбки.
— Не стоит. У тебя чудесные губы, тебе идет улыбаться.
Пенте снова посмотрела на меня, ее глаза на миг встретились с моими и снова метнулись прочь.
— Правда?
Я кивнул.
— На своем языке про такие губы я бы сложил…
Я осекся и слегка вспотел, сообразив, что чуть не сказал «песню».
— Стихи? — предположила она.
— Да, — поспешно сказал я. — У тебя улыбка, достойная поэмы.
— Ну, так
— Нет уж, — отказался я. — Это будет медвежья поэма. Слишком неуклюжая для тебя.
Это, похоже, ее только раззадорило. Глаза у нее загорелись.
— Давай, давай! Ничего, если она будет неуклюжей — мне тогда будет не так неловко из-за моих собственных огрехов.
— Ну, смотри, — пригрозил я, — тогда и ты тоже сложи стихи! На моем языке.
Я рассчитывал, что это ее отпугнет, но она, после мгновенного замешательства, кивнула.
Я вспомнил все адемские стихи, которые когда-либо слышал: несколько строчек из историй старого шелкопрядильщика да стихотворение из легенды о лучниках, которую рассказывала Шехин. Негусто.
Я думал о словах, которые знал, о том, как они звучат. Мне остро недоставало моей лютни. В конце концов, за этим и нужна музыка. Слова не всегда способны выразить все, что нам нужно. И там, где подводят слова, выручает музыка.
Наконец я нервно поднял взгляд, радуясь, что народу в столовой осталось немного. Я подался в ее сторону и сказал:
Пенте, дважды вооруженная, Без меча в руке — Ее уста раскрываются, как цветок, И вырезают сердце за десять шагов.Она снова улыбнулась, и оказалось, что я был прав. Ее улыбка пронзила мне сердце. Улыбка Фелуриан была прекрасной, но древней и всеведущей. А улыбка Пенте сверкала, как новенький пенни. Она прохладной водой пролилась на мое иссохшее, усталое сердце.
Нежная улыбка молодой женщины. Нет ничего лучше в мире. Она дороже соли. Без нее что-то в нас ломается и умирает. Я в этом уверен. Такая простая вещь. А какая странная. Странная и удивительная.
Пенте на мгновение прикрыла глаза, губы у нее безмолвно зашевелились, подбирая слова для ее стихотворения.
Потом она открыла глаза и сказала по-атурански:
Огненный, как факел, Квоут говорит. Он грозился сапогами, Но его медведь танцует.Я улыбнулся так широко, что лицо заболело.
— Чудесно! — искренне ответил я. — Мне еще никогда не посвящали стихов.
После разговора с Пенте мне стало заметно лучше. Я не был уверен, флиртовали мы с ней или нет, но это было неважно. Мне было достаточно того, что в Хаэрте есть хотя бы один человек, который не хочет моей смерти.