Страх
Шрифт:
Собственно говоря, он все время чувствовал симпатию к Винни или, вернее, сочувствие к человеку, не признающему за собой право на существование в этом мире. Но она была слишком забитой, чтобы у него появился к ней какой-то интерес.
И вот теперь он начал понимать причины ее униженного поведения.
Карен Маргрет Дален незамедлительно начала разговор — или, скорее, монолог:
— Да, я слышала, что произошло с этой негодной племянницей моего мужа. Но я не могу представить себе, как ее угораздило вступить в контакт с этим проходимцем! Она ведь получила
Пользуясь тем, что Камма сделала паузу, чтобы перевести дух, Рикард, наконец, сказал:
— Не следует забывать о том, что она помогала человеку в беде. Но дело сейчас не в этом. Вопрос вот в чем: у вас есть прививка от оспы, фру Дален?
Выставив вперед подбородок, она высокомерно заявила:
— Разумеется, нет! Мои христианские убеждения не позволяли мне сделать прививку!
— Мне кажется, это должны были решать ваши родители.
Она покраснела.
— Во всяком случае, я себе прививки не делала.
— Очень жаль. Значит, вам придется отправиться со мной в больничный изолятор.
— Не вижу в этом никакой необходимости. Мне и здесь хорошо.
— Речь идет не только о вас, фру Дален. Вы представляете опасность для окружающих, пока вы…
Он чуть было не сказал: «разгуливаете на свободе», но закончил предложение словами: «перемещаетесь среди людей».
Сделав вид, что оказывает ему величайшую милость, она кивнула.
7
Соседи Олавы и Агнес на Фестнингсгатен сидели на кухне и пили кофе. На столе лежали их любимые хальденские печенья «Тропический аромат». Это была пожилая пара, охотно сующая нос в дела соседей и любившая посплетничать.
— У этих сестер Йохансен кто-то так мерзко стучит в доме, — сказал мужчина, отпивая горячий кофе.
— Вчера я тоже слышала это, — сказала его жена, жуя печенье. — Интересно, что бы это могло быть. Лично я не видела, чтобы к ним приходили рабочие.
— Кто, кто?
Проглотив печенье, она повторила:
— Рабочие. Да и собаку их я что-то не вижу.
— Я тоже. Может быть, она сдохла?
— Хорошо, если так. Не будет больше мочиться возле нашей стены.
— Вот именно.
Некоторое время они молча жевали, причмокивая и чавкая.
— Вот теперь стука не слышно.
— Да, — сказала его жена. — Но в доме слышны какие-то звуки, как будто в ванной…
— У них нет ванной! — презрительно фыркнул ее муж. — Они моются на кухне, а уборная у них во дворе.
— Откуда тебе это известно?
— Откуда? Просто я сижу в отхожем месте и наблюдаю за их кухней, только и всего!
— В самом деле? Вот, оказывается, почему ты столько времени просиживаешь в сортире. Через щель в двери действительно видна их кухня и часть двора.
— Остра же ты на язык, старуха!
Их смачный диалог был прерван возобновившимся стуком, отдаленным и нерегулярным.
— Похоже, стучат по трубе.
— Пусть себе стучат, — ответил мужчина, который несколько скис от критики жены. — Лично меня это не интересует.
Он
Взволнованность его объяснялась тем, что он был, так сказать, застигнут на месте преступления. Теперь он уже не сможет подолгу просиживать в уборной во дворе. Теперь ему уже не придется тайком подсматривать за Олавой. Агнес ничего собой не представляла, и к тому же она всегда задергивала занавески, когда мылась. Но Олава этого никогда не делала! Втайне он считал, что она знает о его присутствии, поскольку, моясь перед сном, она иногда бросала в его сторону косые взгляды. Стоя в освещенной кухне, в светло-розовом белье, едва прикрывающем колени, она с таким рвением терла себя внизу мочалкой, словно это была не ее рука, а рука мужчины. Да, она была пышнотелой и аппетитной! Его жена называла ее жирной коровой, но лично ему было так приятно разглядывать ее телеса. Ему так хотелось прикасаться к ее толстым ягодицам или потискать ее пышную грудь. Ведь он не был еще стариком, вовсе нет, в чем он неизменно убеждался, глядя на толстуху. Его жена больше уже ничего не хотела. Нам, пожилым людям, это уже не нужно, говорила она обычно, когда его рука тянулась к ее потайным местам. Это становилось просто невыносимо! Пусть благодарит теперь саму себя!
Но он давно уже не видел «жирную Олаву». В доме у них горел свет, наверняка там кто-то был. Ладно, он посмотрит потом. Жаль, конечно, но ему не хотелось, чтобы жена его что-то заметила.
И он снова пошел домой. Ему не было дела до того, что происходило у соседей.
Агнес вывела Доффена на прогулку. На снегу видны были следы многочисленных лап.
Она хорошо осмотрела этот остров. Занесенные снегом пляжи, пустые летние домики. Пустота и безжизненность…
— Нам нужно достать какой-нибудь еды, Доффен, — уже в который раз сказала Агнес. — Скоро в доме ничего не останется. Олава не подумала об этом!
Глядя на свинцово-серое море, она продолжала:
— Почему же они не приезжают, Доффен? Неужели они так и не приедут? Угощение ждет уже несколько дней, булочки зачерствели, а муки больше нет, чтобы испечь свежие.
Беспомощно глядя на Синглефьорд, она продолжала:
— И нам самим скоро нечего будет есть. Ни еды, ни людей. Кому нужен этот аккуратно прибранный дом?
С моря дул холодный ветер. Агнес больше всего беспокоили теперь симптомы, напоминающие простуду, ощущаемые ею с самого утра. Самым худшим для нее было теперь заболеть. И она думала прежде всего о Доффене: кто будет кормить его?
— Почему же не приезжает Олава с Брандтсами? — удрученно повторяла она. — Пойдем, Доффен, поищем хворост!
Собака радостно вертелась возле ее ног. Как нравилось ей бегать без поводка! Остальное пса не волновало.
Агнес наклонилась и погладила своего маленького терьера. Огненно-красная шляпа сползла набок, и она раздраженно поправила ее. Ненавистную, смехотворную шляпу, которая, к тому же, совсем не грела голову.
— Слава Богу, что хоть ты со мной, Доффен, — нежно сказала она. — Иначе я просто сошла бы с ума в эти темные ночи. Попытаемся как-нибудь справиться. Пока они не приедут. А они приедут, вот увидишь!