Страх

Христофоров Игорь Николаевич

Тулаев перевел взгляд на висящую на стене картину: ровненький красивый домик, чистенькое, до самого горизонта, поле, желтый, похожий на яичницу, островок леса вдали. Наверное, о таком домике и покое мечтал следователь. Только зря выбрал картину с осенним, умирающим лесом. Неужели потому, что считал мечту умершей?

– А скажите, Виктор Петрович, - впервые за их встречу назвал следователя по имени-отчеству Тулаев, - обследование коллекторов что-нибудь дало?

Хозяин кабинета медленно обернулся, внимательно посмотрел в глаза настырному лысеющему мужчине

и вяло ответил:

– Кажется, ничего. Во всяком случае, мне не докладывали.

Свое имя-отчество в ответ Тулаев так и не получил. В воздухе висел призрак пятидесяти тысяч долларов и, только лопнув, мог что-то изменить в отношениях между прокуратурой и ФСБ.

– Но с показаниями свидетелей и потерпевших я могу

ознакомиться-то?
– не сдержал резкость Тулаев.

– Пожалуйста, - холодно ответил следователь и показал на

лежащую на столе папку.
– В соседнем кабинете. Там как раз

никого нет. Сотрудники в отпуске.

– Спасибо. А там я могу позвонить?

– Да, там есть телефон.

Тулаев бережно взял папку, обогнул еще злее загудевший вентилятор и вышел из кабинета. Посмотрев на розовое кольцо лысины на его макушке, следователь ощутил холодный гвоздик внутри. Гвоздик кольнул в сердце и напомнил, что следователь все же соврал. Возле люка в колодец коллектора в районе Каланчевского отстоя поездов дальнего следования один из милиционеров все-таки нашел кое-что.

8

Возле мусорного бака в куче гниющих помидоров барахтались два бомжа. Явно побежденный в борьбе мужичонка плющил красные шкурки своей узкой спиной и с хрипом махал по повисающему над ним седому здоровяку слабенькими кулачками. По внешнему виду ему было лет тридцать от роду. Оседлавшему его мужику - чуть больше сорока. Хотя вполне могло оказаться, что им обоим - по двадцать пять. Бродяжничество быстро старит.

– Дай ему по башке! Дай в пятак!- пнула поверженного бомжа войлочным сапогом сорок пятого размера, одетым на спичечные ноги, девчонка-бомжиха и проскороговорила все матерные слова, какие знала. На ее опухшем, раздувшемся лице, похожем на лицо трубача, выдувающего звук из своего инструмента, горели от злости серые точечки глаз.

– Ща...ща, - с натугой пообещал победитель, пытаясь

поймать беспокойные руки соперника.
– Г-гад чеченский...

– Сами вы... оба... г-гады, - хрипел побежденный.
– Вы...

вы...

– Это наши баки! Усек?! Мы их прихватизировали! И нечего

по ним шнырять, крыса чеченская!
– взвизгнула бомжиха,

махнула ногой, но промахнулась, и войлочный сапог "Прощай, молодость" черным снарядом полетел под колеса пермского поезда.

– Вот твари! Опять дерутся, - оценили схватку из двери

вагона и тут же захлопнули ее.

Для проводников на Каланчевском отстое пьяные драки бомжей были таким же привычным явлением, как мытье полов в тамбуре или смена таблички с номером вагона на обратный путь из Москвы. Схватиться врукопашную бродяги могли из-за чего угодно. Лишний глоток водки из общей бутылки, ревность к любимой бомжевской подружке,

а то и просто косой взгляд были способны вырвать из завшивевших дряблых тел такую ярость, какой бы позавидовал боксер-профессионал.

Нырнувшая под поезд девица оставила борющихся на солнцепеке один на один, и тут побеждающий бомж наконец-то поймал тощую правую руку соперника, прижал ее ногой к земле, облапил грязными сизыми пальцами пустую бутылку за горлышко, замахнулся ею и ощутил, что бутылка странно потянула его наверх вместо того, чтобы вдребезги разлететься на голове горбоносого противника.

– Ты чего?
– обернулся победитель на схватившего его руку невысокого мужчину.
– Ты чего лезешь?

А тот безмолвно надавил большим пальцем на грязную кисть бомжа. Что-то хрустнуло, упала на гравий между шпал бутылка, и победитель взвыл волком.

– Вставай!
– приказал цепко держащий его за кисть Тулаев.

Бомж под удивленным взглядом своей выкарабкивающейся из-под поезда подружки встал и тут же получил пинок по голени от лежащего.

– Через пять минут чтоб тебя на Каланчевке не было!
– толкнул Тулаев бомжа, который оказался на голову выше его.
– И подруги твоей тоже. Иначе загремишь за сотый километр.

– Это мои баки, - прохрипел, отступая, он.

Больную кисть он прижимал к груди как ребенка.

– Это наши баки!
– заступилась за него бомжиха.

– Еще раз объяснять?
– платком вытер ладонь и палец Тулаев и сразу швырнул белый комок в спорный мусорный бак.
– Или в камере будем разговаривать?

– Пошли, это мент, - снизу вверх прохрипела бомжиха и за рукав потянула за собой дружка.

Они поковыляли между донецким и пермским поездами, потом нырнули под колеса, навек исчезая из жизни Тулаева, и только тогда снизу подал голос оставшийся бомж:

– А мне идти, гражданин начальник?

Перепутавшиеся смоляные волосы парня напоминали щетину обувной щетки. Под глазом у него синел поздний, уже заживающий синяк, а свежие царапины делали его небритое бурое лицо еще более жалким.

– Ты - чеченец?
– спросил Тулаев, глядя на его орлиный, с горбинкой, нос.

– Нет. Я не чеченец, - прохрустев галькой, встал он.

– А чего ж они тебя так называли?

– Я беженец. Из Чечни. Точнее, из Грозного.

Он стоял, покачиваясь, как тоненькое деревце под ветром, и Тулаев, еще раз всмотревшись в его лицо, понял, что парень действительно не чеченец, хотя примесь кавказской крови в нем явно вычернила волосы и заорлила нос.

– Из-за мусорного бака, значит, дрались?

Тулаев обернулся и с удовольствием увидел, что никого в раскаленной щели между поездами нет, а двери вагонов захлопнуты намертво.

– Где этот люк?
– резко спросил он бомжа.

– Мы за бак дрались...

– Ты видел тех, кто вылезал из люка?
– шагнув к бомжу почти вплотную и сразу ощутив тошнотворный запах мочи и гнили, все-таки выжал из себя вопрос Тулаев.

– Люка? Какого лю...

– Вчера. Поздно вечером.