Страх
Шрифт:
Спиной Тулаев уткнулся в забор на противоположной стороне улицы и все равно ничего не увидел. Доски упруго качнулись, и ночная тьма зашлась собачьим лаем. Быстрым шагом, совсем не дыша, Тулаев проскочил поворот улицы, спрятался за углом и только тогда ощутил, что сердце просит воздуха. Глотая его посвежевший, пропитанный запахом хвои настой, он успокоился и понял, что хорошей наблюдательной точки извне двора нет.
Лезть через забор было глупо и опасно. Правило номер один снайпера оказаться незаметным. Вряд ли он выполнил бы его, перебравшись
Спотыкаясь на кочках и обдирая руки о кустарник, Тулаев прошел метров на двести в глубь леса, нащупал пластиковый брикет телефона, достал его из тепла, на ощупь набрал домашний номер Межинского и стал слушать гудки. После пятого трубка ожила:
– Ал-ло-о...
– Виктор Иванович, извините, что так поздно, - скосив
глаза на горящие зеленым стрелки часов, Тулаев отметил: "Начало второго".
– Докладываю об обнаружении возможного местоположения банды.
– Что ты сказал?
– Говорю, банды!..
– Где ты находишься?
Голос Межинского потерял сонливую шершавинку. Хорошо, если бы и он сам быстрее очнулся. Сонный не понимает бодрого примерно так же, как сытый голодного.
Тулаев по слогам продиктовал название деревни. Раньше таким способом усталые тетки гундосили по радио материалы директивного плана из Москвы в редакции дико отдаленных газет, а также агитаторам на какие-нибудь высокогорные стойбища. В детстве Тулаев любил отыскивать в эфире такие спотыкающиеся на слогах голоса. Было ощущение, что сообщения диктуют инопланетяне, потому что половину слов он не понимал.
– Где-где?
Судя по вопросу Межинского, он тоже не понял или, как сейчас было модно говорить, не "въехал". Что уж тогда говорить об агитаторах с высокогорных пастбищ?
Пришлось назвать деревню единым выдохом, без всяких слогов.
– Какой это район?
– кажется, запомнил название Межинский, прослушал ответ Тулаева и снова спросил: - Чем подтверждается, что они именно в этом селе?
– Словами участкового.
– Ты сам в селе был?
– Отчасти.
– Что значит отчасти?
– Я был возле дома, но там такой высокий забор, что окон не видно. Только конек крыши заметен.
– Значит, ты предполагаешь, что американка - в этом доме?
– Я этого не говорил.
– А террористы?
– Виктор Иванович, я же докладывал: возможное местоположение банды. Дайте мне еще полчаса и я смогу дать более точный доклад.
– А что ты хочешь предпринять?
– Напротив этого дома живет, скорее всего, председатель
колхоза или артели... Я не знаю, как у них тут это
называется. Я сниму у него показания и потом доложу вам.
– С чего ты взял, что именно в этом доме живет председатель?
– По размерам здания.
– Ладно. Сними показания, - разрешил Межинский.
– А я пока поставлю предварительную задачу "Альфе".
– Опять "Альфа"?
– Ты о "Вымпеле"?.. Знаешь, не лезь не в свои дела.
– Есть, - сухо ответил Тулаев.
– Жду доклада через полчаса.
Телефон нырнул в уже обжитый дом-карман. Тулаев осмотрел свою серую ветровку. В темноте лучше было бы передвигаться в красной куртке. Все-таки красный цвет - самый темный ночью. И самый, к сожалению, заметный днем. Семафорный цвет. А серый - золотая середина. Цвет мышей, мешковины и раннего утра. И еще цвет усталости.
Тулаев еще только выбрался из лесу и шел по затравевшему пустырю к селу, а уже действительно ощущал себя усталым. А нужно было перелезть забор, разбудить хозяев так, чтобы не перепугать до смерти, разговорить их...
Тулаев со стоном выдохнул, выгоняя из себя усталость и вдруг, поскользнувшись на росистой траве, упал на бок. Голова тупо ударилась о что-то твердое, другое твердое припечатало сверху, и мир тут же исчез. Не стало ни усталости, ни ночной улицы, ни лениво взбрехивающих собак. Ничего не стало.
_
41
Первой вернулась усталость. От нее все тело ощущалось закованным в панцирь. Тулаев разлепил глаза, чтобы рассмотреть странный панцирь, и сразу испугался. Глаза ничего не видели. В них стояла могильная тьма и, как он ни поворачивал голову, не хотела выдавать ни единого проблеска жизни. Брови рывком собрали кожу на лбу, и Тулаеву стало еще страшнее. Брови не нашли повязки на глазах, и от странной плотной тьмы почему-то повеяло холодом.
Панцирь упорно удерживал руки за спиной. Ноги тоже не подчинялись Тулаеву. Он напряг мышцы живота, качнулся и бревном перевалился с бока на грудь. Из тьмы ударил в нос запах плесени. А может, это он ощутил запах тошноты, раскалывающей голову?
Когда Тулаев все-таки сел, сбоку подобрав под себя
зачугуневшие ноги, муть усилилась, и он готов был опять
упасть, только чтобы избавиться от неприятных жестких
пальцев, сжавших желудок. Наверное, ему стало бы легче, если
бы он вырвал, но тошнота была какой-то странной. Она словно бы хотела подольше поиздеваться над Тулаевым.
Объяснить и тьму, и тошноту могла лишь память. А что в ней осталось? Серая, гадюкой въющаяся от леса к селу тропинка, по которой он шел, желтые точки огней вдали и странное падение... Нет, память ничего не могла объяснить. Она была заодно с тошнотой, тьмой и запахом плесени.
Плечом Тулаев нашел опору. Прижавшись к ней, встал. Руки и ноги были все такими же слипшимися. Пальцами он ощупал запястья, и только теперь понял то, что раньше скрывала от него тьма и тошнота: руки были связаны. Наверное, ногам выпала такая же доля.