Страх

Христофоров Игорь Николаевич

Но бить себя по лбу Связист не стал. Он положил список на стол, разгладил его ребром ладони, щелкнул шариковой ручкой, выпустив черное жало стержня, и рядом со столбцом городов начал писать свой.

"Мурманск," - первым коряво выскреб он. Кода Тюленьей губы, где спала сейчас в теплой постельке его бывшая жена, не существовало. А код целеуказания Мурманска был. Вторым он написал Париж. Там теперь жила бросившая его в десятилетнем возрасте, сразу, кстати, после поездки в Москву, родная мамашенька. Парижский коммерсант, мелькнувший по своим грабительским делам в их родных краях, оказался ей милее мужа-инженера и болезненного, затурканного в

школе и во дворе мальчишки.

Третьим он написал Нью-Йорк. Написал без мягкого знака. Так и

красовалось на бумаге - Ню-Йорк. Самый известный город США он

написал потому, что именно из-за существования на земле

американцев ему пришлось одеть военную форму, стать подводником и

промаяться полжизни на мрачном скалисто-заснеженно-выстуженном

Севере.

Четвертым он написал Мюнхен. Его деда, отца отца, пятнадцатилетним мальчишкой угнали в войну на работы в Германию. Мрачные люди в черной форме определили перепуганного пацана на ферму в окрестностях Мюнхена. Хозяин бил его нещадно за любую провинность, обзывал свиньей, недоноском и вообще изо дня в день вдалбливал в мозги, что хозяевами земли будут немцы, а все остальные нации попросту неполноценны. Когда фронт подкатился к границам Германии, он помягчел, перестал бить и даже иногда заискивал с мальчишкой. Но дед навсегда сохранил обиду на немца. Наверно, по крови она передалась и Связисту. Скорее всего, тот немец уже давно умер, но Связист все равно вписал Мюнхен.

Тонкие прозрачные пальцы, вяло сжимающие шариковую ручку, раскачивались над бумагой в ожидании следующего названия. Это мог быть Пекин или Рим, Торонто или Стокгольм. Весь мир принадлежал теперь Связисту. Весь, абсолютно весь.

Бог создал Землю за семь дней. Связист мог уничтожить ее за несколько минут. И от ощущения своей силы, от ощущения значимости самого себя у него закружилась голова.

Те, которые останутся на Земле, те, которые выживут, будут первым поминать именно его. Людям свойственно помнить самых великих убийц. А кем еще были Наполеон и Александр Македонский, Гитлер и Чингиз-хан, Сталин и Гай Юлий Цезарь? И кто бы знал о них, если бы они не залили - каждый в свое время - землю кровью? Владыки, правившие тихо и мирно, не остаются в памяти людей. Остаются те, кто порождал ужас. Наверное, оттого, что в человеке всегда борются Бог и Зверь, борются Душа и Плоть. И когда побеждает Зверь, появляются наполеоны и македонские, гитлеры и сталины.

В ту минуту, когда Связист написал двенадцатым городом Сидней, написал потому, что австралийцы слишком долго живут в тишине и спокойствии, тонкая струйка слюны сбежала с левого угла рта по его подбородку. Он стер ее указательным пальцем. Палец сразу стал алым. С губы стекала не слюна, а кровь. Внутри Связиста кровавую слюну пускал Зверь. Но Связист этого не заметил. Он вытирал подбородок пальцем левой руки, а она сейчас как бы и не существовала. Зверь писал правой рукой. "Москва," - все-таки вывел он тринадцатую надпись. В душе что-то горько шевельнулось. Наверно, тетка напомнила о себе. Но он написал Москву именно потому, что не хотел, чтобы о его поступке узнала тетка. Узнать должны только выжившие. Те, к кому он с лодки сойдет на берег не Зверем, а Богом.

Повернувшись к клавиатуре бортового компьютера, Связист бросил на нее свои худые пальцы и, вновь не замечая, что один из них окровавлен, со скорострельностью хорошего пианиста заиграл страшную мелодию Апокалипсиса. Он перекодировал ракеты. Раскрытая папка

генштабиста Свидерского лежала слева от клавиатуры. От ее белоснежных страниц тянуло холодом. А может, это только казалось Связисту, когда он рывком переворачивал страницы. Когда резко переворачиваешь страницу, всегда появляется ветерок. И всегда холодный.

Он не замечал ничего вокруг себя. Не заметил, как опять вышел из поста Дрожжин, не видел, как сгибаясь под тяжестью страха скользнул мимо пультов, мимо уснувшего механика маленький белобрысенький матросик, как припал он к люку и рывком подал влево металлический рычаг кремальеры.

Вогнав последнюю строчку кода в компьютерный мозг лодки, Связист ударил по клавише "Enter", и в этот момент за его спиной раздался странный вскрик, а через секунду после него яркая вспышка залила отсек. Казалось, что сверху через люк в отсек упало солнце.

25

Посыльный не понял, откуда в отсеке появился невысокий лысеющий человечек в черном комбинезоне, но его резкий вскрик: "Всем на пол!" заставил палец щелкнуть предохранителем американского чудо-оружия.

Взгляд человека воткнулся именно в него, посыльного, хотя за пультами сидели и другие люди в таких же черных комбинезонах, и рука террориста сделала то, чего он сам уже давно хотел, хотя это было скорее не исполнение желания, а просто испуг. Рука вскинула хваленую американскую вещицу и нажала на спусковой крючок.

Посыльный успел зажмуриться и отвернуть голову, но свет, ударивший по переборкам, пультам и живым людям, оказался столь силен, столь сочен, что он и сквозь закрытые веки вроде бы увидел, как ворвавшийся в отсек человек схватился за лицо. Когда через секунду сразу после того, как вспышка испарилась из отсека, перестала жечь кожу, веки посыльного испуганно вскинулись, нападавший действительно стоял метрах в пяти-шести перед ним с прижатой к лицу ладонью. Но в правой руке он упрямо сжимал пистолет, и посыльный, уронив на пол американскую одноразовую вещицу, вырвал из кобуры свой ТТ, вскинул его ствол точно на ладонь, скрывшую под собой глаза. В эту секунду у него мелькнула мысль, что нужно не убивать врага, а ранить в руку, чтобы он опустил ее. Тогда бы посыльный увидел, вытекли ли глаза у парня. Он и до этой секунды упрямо не верил американцу.

– А-а!
– одновременно с выстрелом прыгнул к ослепшему Вова-ракетчик и сбил его с ног.

Пуля, летевшая в голову Тулаева, вонзилась ему в грудь, но он успел прохрипеть то, что внесли на себе в отсек губы:

– Сдх-х-хавайтес-сь...

Он тяжело, совсем не сопротивляясь земному притяжению, упал на Тулаева. До земли, до дна океана еще лежали сотни метров океанской воды, еще были легкий и прочный корпуса лодки, еще дрожали от гула механизмов палубы. Они все мешали притяжению, но земля все тянула и тянула его к себе, и Тулаеву почудилось, что Вова-ракетчик с каждой секундой становится все тяжелее и тяжелее.

Тулаев разжал глаза, но они не открылись. Он тронул пальцем оголившийся, слезящийся белок глаза и вдруг понял, что веки все-таки открылись. Просто он ослеп.

– Усем лечь!
– заорал булькающим горлом ворвавшийся в отсек огромный седой боцман и выстрелил в единственного стоящего в отсеке человека.

Посыльный не заметил его из-за перегородки. У его и без того все качалось перед глазами в зыбком болотном тумане. Американец не наврал. Для такого страшного оружия требовались очки. Веки - всего лишь тонкие лепестки кожи. Они не смогли обмануть свет.