Страда

Маляков Лев Иванович

ВДОВА

Дорогие, да сколько ж вас По российским бескрайним далям Незабвенных своих провожали В лихолетья набатный час? …Вот ведь время-то как течет! А давно ли, кажется, было! Ничегошеньки не забыла, Свято верила: мой придет! А потом — извещенье: «Андрей…» Ох, как сердце твое кричало!.. Сколько ты ночей отмолчала, Неприкаянной, Сколько дней? Только время, как мудрый врач, Ножевые, душевные раны Врачевало. И поздно ль, рано — Звонче радость, И тише плач.

НА ЛИНИИ МАННЕРГЕЙМА

Я приемлю

это запустенье, Прошлого вдыхая горький чад: В два обхвата стены Маннергейма, Чахлою испятнаны сиренью, Будто спины мамонтов, торчат. Из-под сосен смотрят амбразуры — Не страшней пустых барсучьих нор. А представь: из этакой вот дуры Бьют по наступающим в упор. Под прямым, кинжальным, перекрестным Снег едва ль от смерти заслонит. Люди, как подкошенные сосны, Падали в искромсанный гранит. Политых хмельной солдатской кровью, Сколько здесь покоится могил! Лишь ракитник горестно, по-вдовьи, Голову над ними приклонил. Время боль утрат не притупило… Знаю я, что не когда-нибудь, А теперь Растет такая сила, Чтоб народы к братству повернуть. Верю я, что люди запустенью На святом совете предадут Так же вот, как стены Маннергейма, Самый страшный — атомный редут.

О СЕБЕ

Деревни вдоль реки, Как поезда, С проулками, С ольховым ломким тыном… Мне по душе В вагонах тех езда. Но, кажется, Я снова опоздал: Прослыл в своем селенье Блудным сыном. Но в чем моя вина? Безус, простоволос Из дома бросился, Что из вагона, — И кубарем скатился Под откос. А поезд громыхал По перегонам. Я шел в огонь, Вжимаясь в землю, полз, От злости в голос выл, Совсем по-бабьи. Деревню, Как потрепанный обоз, Бросало, будто в пропасти, В ухабья. Что человек усердно натаскал, Как муравей, По бревнышку веками, Подмял огнем Орды откатный вал, Попробуй вновь Дома поднять руками! На тех печищах Бабы, старики, Не изменив Привычкам и заботам, Ложили не венцы — Смолистые венки, Осыпанные, как росою, Потом. А я тогда На Балтике служил В заглавном чине Старшего матроса. На вахте Потихонечку тужил По августовским Выбеленным росам. Мне говорили: Ты свое бревно Кладешь в тот сруб Невидимо и скромно. Сберечь границу — Это все равно, Что выстроить деревни Для бездомных. Я верил: Это так, Но все же знал: Не топорище Взгорбило ладони, Не мною Новый выстроен вокзал, В полях объезжены Стальные кони. И я пришел К началу всех начал: Ходил на промыслы, Пахал, ковал подковы. И даже, каюсь, Дедов поучал, Как хлеб растить Или кормить корову. Но до сих пор В тот поезд не попал, Который не подвластен расписанью: То ль проскочил разъезд, Иль попросту проспал И на вокзал приехал С опозданьем… И тешусь только тем, Что новая строка Деревне-поезду Поможет выйти в кручу, Что стих прочтет Земляк наверняка И обо мне Подумает получше.

ПРЕДЗОРЬЕ

«За рекою песня вешней птицей…»

За

рекою песня вешней птицей Крыльями взмахнула, поднялась. Закружила, на душу ложится, Полоняет песенная власть. Из деревни, спрятанной когда-то В темь лесов потомком кривичей, Вдоль домов, заулочком горбатым Вымахнула силою крылатой В царство звезд и солнечных лучей. И забылись надолго невзгоды: Будто бы не жгли мороз и зной, Будто нашу крепкую породу Тяжкие не испытали годы… Песня, что ты делаешь со мной!

РОДНОЕ

Дни короче, прозрачней сталиу Глубже, радостнее печаль. Мы с волненьем осень встречаем, Каждый спелый лист примечаем, Провожаем в дымную даль. Удивленным, влюбленным взглядом Мы глядим на клин журавлей, Пролетающих горестным стадом Над притихшим продрогшим садом, Над раздольем родимых полей. Видно, тяжко без нашего лета Птицам жить в стороне чужой, Коль уносят на юг фиолетовый Неба русского цвет голубой!

В ОКТЯБРЕ

Листья клена — лапы гусиные — Вмерзли в лужу на всем пути, В семицветной листве осиновой До чего же легко идти! Сыплет, сыплет на плечи золото, Землю вызвездило листвой. До чего же ядрено-молодо! Сердце, радуйся! Песни пой! Кто сказал, что в глуши осиновой Ходит-бродит тоска-береда?.. Здесь видал я стада лосиные, А тоски не встречал никогда!

У КУЗНИ

Мимо кузни с ведрам, Покачивая бедрами, Настя ходит по воду По тропке, как по проводу. За день Настя сотню раз Души вывернет из нас. Ей-то что — работает, Ходит, где короче. А у нас забота — Шеями ворочать. Ломит шеи к ночи Так, что нету мочи. Прицепилась, как простуда, Накануне посевной. — Ой, с ремонтом, братцы, худо, — Встанем к выходу спиной: Бегай хоть по двести раз — На затылке нету глаз. Искры звездами взметнулись — Знаем, горю чем помочь!.. Про себя же усмехнулись: Как на привязи точь-в-точь. Бьются искры, будто пчелки, Сыплют роем н астену. Не видать теперь ни челки, Ни походки Настиной. Что-то в кузне стало душно, И удар уже не тот… Вот те раз — сквозь грохот слышно: Ведра звякнулись о лед. Мы, как будто ненароком, Повернулись к двери оком. Эх, была не была, Веселей пойдут дела!

«Отчего же ты притихла, Галя?..»

Отчего же ты притихла, Галя? Ждешь, поди, парнишку у ракит?.. Листья нашумелись, задремали, Гладь речную солнце золотит. Будто шлемы витязей былинных, За рекою высятся стога, Легкая прохлада теней длинных Пала на крутые берега. Лес на горизонте вписан тонко В пеструю безоблачную даль. Родиной любуешься, девчонка, Отчего ж в глазах твоих печаль? Галя, голосистая Галина, Русая до пояса коса, И меня когда-то у овина Чаровали высью небеса!.. Где бы ни была, но этот кустик, Эту веху первых с любым встреч, Завсегда — и в радости и в грусти — Станешь ты в душе своей беречь. Будешь вспоминать село Лесное, Нежность грубоватую ребят, Слушать, Слушать, Слушать, Как весною Журавли о родине трубят… Все длиннее тени, гуще вечер, Только радость не затмить ему: Галя руки тонкие на плечи Положила Саньке своему. Воздух на густом ржаном настое Все хмельней. Нежнее, мягче свет. Тишина. Их в целом мире двое, И обоим — по семнадцать лет!