Стоящий у Солнца
Шрифт:
Спокойно! Нужно остановиться, унять истерический бег мысли. Он сел, закрыл глаза. Горячий пот струился из-под каски, с бороды капало, палило обожженные свинцом ладони. Спокойно... Пройти еще сто метров, и будет свет. Он должен быть! Стоп! Почему опять капает на плечи, на каску? Тяжелые ртутные капли... Неужели началось? Но когда? В какой момент он упустил ощущение реальности? Когда перестал контролировать свое сознание?
Подносил горящую зажигалку к лучикам... Пламя взялось не сразу, но потом-то ведь был огонь! Буря огня! Неужели в этот миг разум померк? А дрова так и не разгорались... И от отчаяния, от безысходности произошло затмение? И все привиделось — свинцовый родник, мягкий стук освобожденной двери,
Сплошная капель... Подземная камера, замкнутое пространство. Страшно открыть глаза! Но нужно открыть, чтобы восстановить реальность, проснуться, выйти из сумеречного состояния.
Он вскинул голову и открыл...
Была глубокая ночь. Над Кошгарой висела темная низкая туча, шел крупный дождь...
Выбираясь из завалов камней, выброшенных взрывом, он матерился как обозленный и восторженный вятский мужик. Ему хотелось слышать свой голос, но не шум дождя, напоминающий каменный мешок. Ему хотелось трогать деревья, рвать и есть траву, чувствовать ветер и настоящую мягкую землю под ногами. В этом заключалось ощущение и радость бытия, торжество сознания и плоти, существующей еще в этом мире. Он повернулся к Кошгаре, покрытой и словно усеченной тяжелой тучей, погрозил кулаками:
— Что, с-суки?! Я Мамонт! Я — Мамонт!!
«Зачем это я? — удивился он. — Кому это я? Дурак».
Машина стояла в молодом пихтаче, съежившись под дождем, стекла «плакали». Он нащупал в кармане ключи, отомкнул дверцу и, сунув впереди себя рюкзак с карабином, забрался в кабину. Сухо и тепло, пахло маслом, немного бензином и пластмассой — привычный и родной запах дороги, путешествий, походной жизни.
Сейчас же! Немедленно ехать! В Гадью! Там — она! Боже мой, ведь есть на свете она, вбирающая в себя все чувства и мысли, весь мир! Можно думать о ней, и больше ничего не нужно! Русинов вставил ключ в замок зажигания, включил стартер. Его вой заглушал дребезг дождя по крыше — двигатель не заводился. Он выдернул подсос, поработал акселератором — бесполезно. Тогда он включил свет и откинул капот. В глаза сразу бросилось, что нет свечевых проводов... И нет трамблера вместе с приводом! Кто-то снял всю систему зажигания, и машина превратилась в бесполезную кучу железа...
Сделано было все профессионально: открутили крепление, аккуратно сдернули колпачки со свечей, вытащили центральный провод из катушки. И сделали это не ради кражи, а лишили главного — мобильности, способности передвигаться.
Да, взялись круто! Даже если совершишь невозможное — вырвешься из каменного мешка или по прошествии определенного срока выпустят тебя сумасшедшим, — ходить будешь пешком. Впрочем, душевнобольному уже не нужна машина... Он опустил капот. Придется ждать до утра, а потом в любом случае идти в поселок, искать трамблер... Кто же непосредственный исполнитель? Кто запирал в пещере? Выводил из строя машину? Дверца была закрыта на ключ! Он проверил пассажирскую дверцу — на внутренней защелке, закрывал перед тем, как уйти в штольню... Русинов перевалился через барьер-перегородку, разделявшую кабину и салон, включил свет. Задние, грузовые дверцы распахнуты настежь! А в салоне все перевернуто, изорвано, разбито и, самое интересное, нет ни одного эротического плаката на стенках!
Русинов включил фонарь и осмотрел створки дверец — кто-то их вырвал снаружи, и этот кто-то обладал нечеловеческой силой, ибо загнуть толстые ригели замков одними руками невозможно. Поразительно, что все стекла оставались целы, и даже лобовое, растрескавшееся — толкни хорошенько, и разлетится... Коробки с консервами, сухари, сахарный песок, кофе — все рассыпано и перемешано, а многие банки перемяты — видимо, их били камнем. Он поднял одну, полурасплющенную: из разорванной жести торчали волокна
Больше половины продуктов было испорчено и уничтожено. Нечего было и думать смести сахар, перемешанный с грязью и солью, собрать раздавленные и наполовину съеденные пачки печенья. Но самое главное, не осталось ни одной целой банки консервов! Каждую попробовал разбить, и те, что лопнули, высосал, вылизал, выскреб почти подчистую. Из десяти банок сгущеного молока, которые Русинов берег для пеших походов, не осталось ни одной. Все оказались смятыми в гармошку и пустыми. Причем надо было отметить вкус зверя: небось дешевенькие рыбные консервы и гречневую кашу не съел, а лишь помял банки, а фляжку с подсолнечным маслом просто прорвал и вылил. Русинов заглянул в инструментальный стальной ящик — спирт «Ройял» и водка были на месте, что доказывало полное алиби человека. И чай, припрятанный после посещения серогонов, был целым...
Он навел в салоне порядок, вымел все, что уже не годилось в пищу, и отстегнул от стены кровать. Эти бытовые, домашние хлопоты окончательно привели его в чувство, лишь пошумливало в ушах да жгло ладони с полопавшимися пузырями. Он закрыл задние дверцы, кое-как, на живую нитку, выправил замок, для верности заложил на «кривой стартер» — заводную рукоятку. Он боялся, что после каменного мешка у него появится боязнь замкнутого пространства, но близость зверя растворила опасения, и теперь хотелось обезопасить себя этим пространством. Привычное восприятие жизни возвращалось вместе с чудовищным, зверским голодом. Сдерживаясь, он положил на стол сухари, поставил бутылку водки и выбрал банку поцелее — завтра нужно провести ревизию и выбросить все, в которые попал воздух, иначе отравление обеспечено. Из рюкзака вынул фляжку с водой из подземного озера, нож и стал вскрывать консервы...
То, что он увидел на банке, на какое-то время притупило даже чувство голода. На крышке был четкий отпечаток зубов, только не медвежьих, а человеческих, которые нельзя ни с чем спутать. Он сорвал этикетку — на боку виднелись следы зубов нижней челюсти. Русинов включил фонарь и рассмотрел жесть в косом свете: сомнений не было — банку грыз человек! Он перебрал в коробке все более или менее целые банки и на семи обнаружил те же следы.
Ровные углубления передних зубов, чуть глубже — клыки и почти прямая и мелкая цепочка нижних...
Он подтянул к себе карабин, проверил патроны в магазине, один загнал в ствол и поставил на предохранитель. Потом попробовал сам укусить банку, сдавил челюстями со всей силы — следы остались едва заметные...
Кто это? Зямщиц? Или... снежный человек? Как же сразу не пришло в голову — зверь не унесет плакаты с эротическими снимками!
Но кто же тогда снял трамблер с проводами? Ведь открутил гайки, значит, лазил в инструментальный ящик, брал ключи... И не тронул водку?! Сумасшедший, невменяемый Зямщиц не станет выводить из строя машину, причем профессионально, со знанием дела. Снежный человек, если это не плод романтической фантазии, тоже... Или здесь побывали люди и в здравом рассудке, и в больном, и еще с сознанием вообще не сформировавшимся?
В любом случае кто запирал дверь, тот и снимал трамблер.
Он потушил в салоне свет — сидишь, как на эстраде! — и, озираясь в темные окна, стал есть. Водку выпил прямо из горлышка, полбутылки, — не заметил, что много. Хмель ударил в голову почти мгновенно. И сразу стало наплевать на медведя, но Зямщица, на снежного человека и на того, кто в здравом рассудке и трезвой памяти охотился за ним, как за хищным зверем. На ощупь он достал банки, вскрывал их ножом и ел вволю, ложкой, не жалея и не смакуя. Потом напился воды из недр Кошгары, обнял карабин и мгновенно заснул.