Стон дикой долины
Шрифт:
Сокращение выпуска книг на казахском языке, сокращение казахских программ в средствах массовой информации, сокращение тиражей казахских газет и журналов — все это сродни тому, что подрубить исподтишка топором корень казахской нации.
* * *
Когда мне исполнилось шестьдесят, Оралхан Бокей с какой-то необыкновенной учтивостью шутливо спросил: «Посмотрите-ка вниз, агай, меня там видно?..» Я был польщен таким почтением, и слова моего младшего братишки часто-часто приходят мне на память.
Успехи и достижения последующего поколения писателей — моих
А Алибеку я пожелал бы, чтобы его следующая книга вышла не двухтысячным тиражом, а, как в прежние времена, массовым — пятьдесят, сто тысяч экземпляров.
Шерхан МУРТАЗА, народный
писатель Казахстана, лауреат
Государственной премии РК
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Четвертый аул, приютившийся в глубине гордого Алтая, — один из прелестнейших, овеянных благодатью райских уголков нашей земли.
В бурную пору расцвета, когда в ауле кипела шумная жизнь, здесь было три улицы, и каждая носила свое особенное название.
Сегодня от прежних улиц и следа не осталось.
Однако местные жители до сих пор хорошо их помнят: одна из улиц называлась Алмалы, то есть Яблоневой, вторую именовали Орталык — Центральной, ну а третья звалась по-русски — Заречной...
Название последней дал Метрей-ата. Так аулчане переиначили на казахский манер имя своего земляка деда Дмитрия — живописного старца с густо заросшим растительностью лицом. С незапамятных времен дед Метрей жил по ту сторону речки Талдыбулак, перерезавшей аул пополам, потому и прозвал свою улицу «Заречной».
Когда-то вдоль главной сельской «магистрали» располагались, выстроившись гусиным выводком, все культурные и административные учреждения аула: местная контора, магазин, начальная школа, медпункт и клуб. Вот поэтому дед Метрей и величал ее гордо — «Центральной», а его земляки-казахи — «Орталык».
Что касается Алмалы, протянувшейся на этом берегу речки, непосредственным виновником ее названия стал единственный аульный учитель Мелс. Связанная с этим история вообще настолько любопытна, что давно превратилась в местную легенду...
Короче говоря, Мелс, окончив в свое время педучилище, получил, как полагается, государственное распределение и приехал учительствовать в этот аул, расположенный в самой глубинке... Работа ему была по душе, а вот привыкнуть к новому месту жительства он долго не мог и первые годы сильно скучал по дому, тосковал по родным и друзьям, оставшимся в необозримой дали — на обетованной земле Семиречья.
Как-то во время весенних каникул ему удалось наконец вырваться на побывку домой — в далекий Капал. Возвращаясь оттуда, он на обратном пути прихватил с собой саженец молоденькой яблони, тщательно обернув и укутав его.
Надо сказать, в ту пору учитель еще не женился на своей когда-то стройной и изящной Зайре, которая сейчас
Незаметно промчались годы. Буйно зеленея, саженец тянулся ввысь и постепенно превратился в большое ветвистое дерево с пышной кроной. Правда, ожидания многочисленных соседей Касимана не оправдались — яблоня так и не принесла сладких и сочных яблок. Разрастаясь, наливаясь с годами силой, упрямое дерево по-прежнему оставалось бесплодным, а одной необычайно суровой зимой вымерзло и в конечном итоге засохло.
Что бы там ни случилось, но это дерево было первой настоящей садовой яблоней, выросшей в этих местах. Поэтому, принимая такой исключительный факт во внимание, жители аула решили навечно запечатлеть памятное событие в истории и в честь погибшей яблони назвали одну из здешних улиц Алмалы — Яблоневой.
С тех пор как высаженная учителем Мелсом яблоня высохла, а практичный Касекен пустил ее на дрова, прошло уже много лет.
В прежние времена вдоль трех аульных улиц располагалось около сотни дворов, а нынче ряды домов сильно поредели, словно заросли камыша после пожара, — их осталось всего-то семь.
Кроме тех, кто обитал в этих сиротливо возвышающихся теперь в разоренном селении семи домах, остальные семьи начиная с позапрошлого года стали одна за другой перекочевывать в расположенный у подножия гор Мукур. Последнее семейство перебралось туда в прошлом году.
Еще недавно шумный поселок совершенно опустел; мало того, уезжавшие аккуратно разобрали свое жилье, пометив каждое бревнышко, постепенно перевезли все это и подняли дома на новом месте. Так что ныне Четвертый аул напоминает собой пятнистую спину паршивой лошади: ямы да пустоши, одиноко торчащие колья да обгорелые бревна... Этим летом всюду буйно разрослись крапива и конопля. Скосить траву некому, да и скота в округе, что выел бы бурьян, почти не осталось.
Судя по словам старожилов, древнее название аула — Айдарлы, то есть Счастливый*. Возможно, это и так, ведь он, действительно, располагается в удачном месте, в девственной тиши первозданной природы, словно гордый хохолок на горной гриве величавого Алтая.
На южном краю аула черной стеной встает дремучий лес, из гущи которого возвышается, посверкивая серебристой короной, вершина Акшокы. Сбоку тянутся ряды скалистых хребтов. На гребнях этих вздымающихся друг над другом скальных гряд шумят на ветру вековые кедры и пышные лиственницы. Откуда-то из горловины Акшокы срывается бурным потоком речка Талдыбулак; ближе к аулу, усмирив свой дикий норов, она начинает игриво петлять, но ниже снова взрывается грохотом и с оглушающим ревом низвергается со скалы. А по ту сторону этого шумного водопада, в ложбине, буйно заросшей зеленью, сияет своей зеркальной гладью озеро Кундузды с хрустально чистой, прозрачной до самого дна водой.