Столыпин
Шрифт:
– Благожелательно. Только надо бы и хозяевам. Но ведь сколько их?..
– А вот мы сейчас проверим. Православные!.. – широкий взмах руки в сторону улегшихся на нарах людей.
Переселенцы смекнули: этот, самый рослый, у них в начальниках. Хоть обращались друг к другу на равных, а тон задавал он. И приглашение исходило от него:
– Православные!.. Не будете возражать, если мы угостим вашего старосту?
С нар послышалось одобрительное хмыканье. Мол, какое может быть возражение, раз господа такие хорошие?
Подсевшему старосте
– Наши имена вы слышали, а как вас, любезный?
– Гаврила.
– По батюшке?
– Александров, ежели так.
– Именно так, Гаврила Александрович. Бьюсь об заклад, вы не крестьянского роду. Я ведь видел, как вы внимательно вслушивались, когда мы говорили.
– …на немецком языке, господин министр. Позвольте так продолжать, чтоб наши не поняли?
Встал черед вздрогнуть Столыпину. Вот так переселенец!
– Из дворян?
– Внебрачных, Петр Аркадьевич… Позвольте вас так называть?..
– Да, да, конечно… С вами ухо востро держи!
– Ухо держать мне следует… Как вы своего называете? Недреманное ухо?
– Не из беглых ли, Гаврила Александрович?
– Куда убежишь!.. Вот бумага за вашей подписью, господин министр.
Столыпин не без интереса читал бумагу, составленную на бланке Министерства внутренних дел и действительно скрепленную его подписью. Хоть убей, но не помнил! Мало ли «исходящих» проходит через его руки каждое утро? В иное время по десятку и более. Эта, на форменном бланке, была коротка:
«Разрешить студенту Семушкину Гавриле Александровичу переезд на Алтай, или в окрестности Тюмени, с крестьянами-переселенцами Дорогобужского уезда Смоленской губернии с тем, чтоб он сделал официальную отметку по месту прибытия».
– М-да… Так добро или зло – виза моя?
– Просто жизнь, Петр Аркадьевич. Раз я под полицейским надзором, так не все ли равно – где?
– Но обычно из Сибири бегут в Россию. Вы же из России – в Сибирь?
Спутники Столыпина давно уж прислушивались к немецкому разговору, но в общий тон не вступали. Даже по-свойски о чем-то болтали. Но если Кривошеин далек был от полицейских хитростей, то полковник Приходькин мотал на ус. Столыпин вынужден был, уже по-русски, сделать легкое внушение:
Не хмурьте, мой дорогой, свое Недреманное око! Видите, чем оборачивается крестьянская реформа?..
Это поняли и на нарах. Оттуда благочинный старик кивнул:
– Добром, ваше высокоблагородие.
У Столыпина было за эти годы немало наград, в том числе и царских, но эта каким-то божеским маслом прошлась по душе. Он самолично налил в серебряную походную стопочку коньяку и подошел к нарам:
– Испей, отец, за мое здоровье.
Старик не стал чиниться, выпил:
– Скусно!..
Но этого показалось мало, добавил:
– …едри ее вошь!
На что молодой староста одернул:
– Говори, да не забывайся, отец!
– Фатер?..
– Настоящий фатер у меня давно умер. Родных нет,
Староста посмотрел в угол нар, где за спиной старика возилась с мальцом молодейка.
– Едем вот семейно, Петр Аркадьевич…
Он не договорил. Вагон вдруг вздрогнул, будто налетел на валун, заскрежетали тормоза. С верхних нар свалился слишком свесившийся парень, где-то в дальнем углу закричали дети, вздыбились за перегородкой лошади, послышалось могильное:
– Мо-о-о!..
Но до могилы они, кажется, не доскочили. Просто сыпались искры из-под колес, бежали вдоль состава выскочившие на ходу люди.
– Где? Что случилось?..
Отвечали впопыхах:
– Говорят, корова!
– Говорят, телега!
– Говорят, динамит!..
Что там еще говорили, Столыпин выяснять не стал. Просто оттолкнул от дверей Кривошеина и свесился через барьер. Кажется, поезд не сошел с рельс, лишь все еще дрожал, как загнанная лошадь. Паровоз впереди гудел беспрерывно, пуская вдоль состава по ветру клубы горячего пара. Люди начали возвращаться обратно, судача:
– Повезло дураку!
– А все она, сивуха…
– Да чего там, спать на путях нельзя…
Вскоре вернулся и полковник, чертыхаясь:
– Железные дороги строим! Автомобили! Самолеты… А у нас все то же: мужик вместе с лошадью и телегой спит на путях! Кажется, и сейчас не проснулся…
Староста рассказ дополнил:
– Жаль, умная лошадь погибла. Дом совсем близко с дорогой, зачем, думает, пьяного хозяина тащить в объезд, дай, мол, напрямую… Телега передними колесами на рельсах и застряла. Мужику хоть бы что, а лошадь уже и на мясо не годна. Вскоре вдрызг пьяного мужика вместе с телегой оттащили в одну сторону, то, что осталось от лошади – в другую…
Поехали!
Степь пошла. Свежий ветерок задувал. Судя по часам, скоро и собственный вагон нагонит. Кажется, наговорились и насмотрелись на переселенческое житье-бытье. Единственное, напоследок вспомнилось:
– Гаврила Александрович, откуда вы в лицо меня знаете?..
– Как не знать, Петр Аркадьевич. Ваши портреты мелькают в газетах. И потом… припомните, я еще мальцом прислуживал вам за столом у Энгельгардта?..
Припомнить, а тем более признать в этом крепко сбитом молодом мужике десятилетней давности прислужника у бесподобного Энгельгардта было невозможно. Предвидя скорое расставание, Столыпин пообещал:
– Надо вернуть вас, Гаврила Александрович, в институт. Сельскохозяйственный? Он ведь при профессоре Энгельгардте и появился. Подайте официальное прошение.
– Зачем, уважаемый Петр Аркадьевич? Я без году инженер-сельхозник, путь мой все равно крестьянский – что даст диплом?..
Уже подъезжали к Омску. Там ждал свой вагон. Переселенцы хотели вместе с дорожными вещами и кресла обратно тащить, но Столыпин воспретил. Старосте сказал знакомое тому слово:
– Презент.
Надо было торопиться с пересадкой. Дальше…