Столяров А. Мы, народ...
Шрифт:
— Сказка… — разочарованно ответила Вета.
А майор поднял руку и неторопливо поскреб ногтем бровь.
Лицо его приобрело хитрое выражение.
— Ну, это как посмотреть…
К счастью, школа в этом году закончилась. К счастью — потому что все весенние месяцы Вета прожила как в тумане. Стоило учителю войти утром в класс — а он вел у них не только историю, но и литературу, — стоило ему начать что-то рассказывать, и ее охватывал странный лихорадочный жар. Будто не кровь в ней текла, а летучий раскаленный эфир. В голове возникал легкий шум, звуки распадались на паутинные невнятные шорохи, сердце стучало, словно торопилось куда — то, кончики пальцев, напротив, были как будто из хрупкого льда. Она не понимала, о чем ее спрашивают. Лидка шевелила губами, но шевеление это не складывалось
У других девчонок, впрочем, тоже горели глаза. Даже Лидка, подавшись за партой вперед, покусывала яркие губы. Вдруг начала их красить в какой-то интенсивно — фиолетовый цвет и была похожа теперь на куклу, неумело размалеванную детьми. Вете иногда хотелось ее ударить. Какое право Лидка имела на что-то претендовать? Неужели проклевываются в ее цыплячьих мозгах некие планы? Дура, дура набитая, к тому же уродина, каких поискать…
Здесь было совершенно не то, что с Гюнтером. С Гюнтером Вета как будто отрабатывала некий урок: иногда было странно, иногда любопытно, иногда даже приятно, как хмель от глотка вина. В любом случае ей хотелось, чтобы это быстрее закончилось. А тут — ошеломляющие смятение, беспамятство, лихорадка: от одного его голоса воздух подергивался слабо искрящейся мглой. По вечерам, особенно когда поселок стихал, у нее возникал какой-то сдвиг в голове. Ей казалось, что вот сейчас она встанет из-за стола — не рассуждая, не думая, — пойдет по темной улице к школе: горят в пристроенном флигеле два желтых окна, поднимется на второй этаж, откроет дверь… И что? Что она ему скажет?.. Что почти три месяца жила с немцем, который потом бросил ее? Что ее выщелкнули из консорциума, как ничтожную тлю? Иллюзий не было: ему, конечно, уже обо всем сообщили. Овчарка — вот как ее теперь звать…
А Гюнтер ей однажды все-таки позвонил. Вета и не подозревала, что телефон, который был им когда-то подарен, еще работает. И вдруг в ночной тишине — заливистая весенняя трель. Оказывается, Гюнтер специально для этого перевел деньги на счет. Ну, работает теперь в Роттердаме, занимает примерно такую же должность, как здесь, помнит, скучает, волнуется, хотел бы ее повидать, полагает, что где-нибудь через год, когда эта штрафная санкция будет с него снята, появятся некоторые перспективы. В конце концов, даже их генеральный менеджер женат на славянке… Вета ровным голосом ответила, что у нее все в порядке. И неожиданно для себя добавила, что звонить ей больше не надо. Не надо больше звонить, не следует, ни к чему. Гюнтер что-то еще бормотал. Она выключила телефон. Голова у нее была пустая. Гюнтер, Гюнтер, пацан — пошел ты, знаешь куда…
Выпускные экзамены она сдала без труда. И нисколько не удивилась, что оказалась лучшей в их классе. Видимо, проявил себя запас прежних знаний. А на выпускной вечер в школе решила вдруг не идти, сказалась больной, и, как выяснилось потом, абсолютно правильно сделала. Вечер закончился грандиозной дракой: местный охранник не справился, пришлось вызывать немецкие патрули, трое из параллельного класса попали в больницу, а Бамбиллу, тролля бугристого, арестовали: кого-то он там отоварил обрезком трубы.
Впрочем, это тоже было уже позади. Главный вопрос, который ныне вставал перед ней: как дальше жить? Еще за месяц до выпускных экзаменов ей пришло из администрации фирмы письмо, где ее вежливо, со всяческими реверансами, извещали, что в связи с окончанием школы выплата “учебной стипендии” будет прекращена. Также будет снята льгота по аренде жилья: за квартиру ей теперь придется платить в полном объеме. Хорошо еще, что не требовали выселения. В общем, “Желаем Вам дальнейших успехов… С искренним уважением… Менеджер по работе с персоналом Ф. Г. Зайкофф…”
Они даже не издевались. Для них это просто не имело никакого значения. Во всяком случае было ясно, что на работу в консорциум ее уже не возьмут: слишком дискредитирована, корпоративная этика, знаете ли, превыше всего. Вета старалась об этом не думать. У нее было странное ощущение, что все решится как-то само собой. И действительно, примерно за неделю до сдачи экзаменов ее как бы случайно встретил на выходе
Вот так и устроилось.
Не бог весть что, но, по крайней мере, на первое время эту тему можно было закрыть. Тревожили ее только две вещи. Во-первых, Буртай слишком хорошо ей платил: в два раза больше, чем продавцам в аналогичном продовольственном магазине. Который, кстати, тоже принадлежал Буртаю. С чего бы это? Глупо было бы полагать, что Буртай просто ее пожалел: чего-чего, а уж жалости, как Вета чувствовала, в нем не было ни на грош. Слишком непроницаемой была чернота азиатских глаз. Слишком улыбчивой — физиономия в скопищах мелких морщин. Значит, присутствовали здесь какие-то иные расчеты. То, что Буртай китаец, а никакой не мансор, она догадалась еще на заседаниях клуба. Смешно было бы этого не понять. А когда еще работала с Гюнтером, в администрации фирмы, до нее доходили неясные слухи о просачивании китайцев в этот район: были вроде бы какие-то попытки диверсий, немцы вроде бы перехватили в тундре целое военизированное подразделение. Так что Буртай здесь, по-видимому, осел неспроста. Ну и ладно. Ей-то не все ли равно? Начихать. Пусть голова болит у немецкой комендатуры.
А во-вторых, на нее как-то странно посматривал помощник Буртая. Звали его Тойлой, и до сих пор он управлялся в магазине один. Крепкий такой парень, лет двадцати пяти, смуглый, с жесткими черными волосами, с усиками, как будто нарисованными над губой вязкой смолой. Тоже, по-видимому, китаец, и тоже, по-видимому, в поселке зарегистрирован как мансор. Вроде бы Тойлой ничего такого не позволял: приветливо улыбался, всегда готов был помочь, без единого слова подтаскивал ей товар. И все равно чувствовалось во взгляде его что-то не то. Конечно, и немцы, работавшие в администрации, тоже при всей их вежливости посматривали на нее сверху вниз. Однако там она была хоть и гебельменш, но все-таки менш, а здесь — вроде как муравей, которого можно в любой момент раздавить.
Ах, опять-таки, не все ли равно? Переживать по этому поводу у Веты не было сил. Вроде бы и не такая уж утомительная работа стоять за прилавком, но почему-то, возвращаясь домой, она, как мертвая, падала на диван: лежала полчаса, час и лишь после этого приходила в себя.
К тому же лето выдалось необычайно жаркое. Были дни, когда температура даже в тени держалась около тридцати. Небо стало безнадежно серого цвета, трава в поселке сгорела и уже не выросла вновь. Ветер поднимал с улиц бурые пыльные языки и тащил их в тундру, где они превращались в зыбкую грязь. До самого горизонта простиралась теперь однообразная чернота, рассекаемая лишь мутно-желтым унылым телом трубы. Казалось, будто гигантский червь, в корке слизи, во вздутиях кольчатых пузырей, просунул голову в недра земли и высасывает оттуда жизненные соки. Через какое-то время он насытится, отползет, оставит после себя истерзанную, изрытую плешь.
Хуже всего, однако, была мошкара. Темные тучи ее клубились у окон, упорно просачиваясь в квартиру. Спасения от этих назойливых тварей не было, разве что забинтоваться в тугие простыни, в полотенца, как мумия. И вроде бы даже они особенно не кусали, но там, где добирались до тела, вздувались потом мелкие водянистые пузырьки. Зуд был ужасный, а стоит лишь почесать — кожа слезает мягкими вываренными лохмотьями.
В августа произошли волнения на заводе. Что там, собственно, послужило причиной, понять было нельзя. Слухи доходили самые фантастические. Вроде бы протекла информация, что вместо русских, разгильдяев и жуликов, завезут сюда рабочую силу из Бангладеш. Те вообще будут стараться за чашку риса. Сразу несколько вольнонаемных бригад отказались выйти в цеха. Переговоры, начатые администрацией, ни к чему хорошему не привели: вспыхнула перебранка, представителю фирмы, упитанному лощеному немцу, намяли бока. Охране даже пришлось стрелять. Пострадавших не оказалось, но окна в производственных корпусах теперь щерились частоколом стеклянных зубов. Было также повреждено некоторое оборудование. Немцы подтянули из города дополнительный воинский контингент. Вышли на улицы патрули. С двенадцати ночи до шести утра объявлен был комендантский час.