Сто лет
Шрифт:
Тебя мучает не портрет, мог бы сказать он ей. Все гораздо хуже. Я не приму прихода в Серуме. Мое место здесь, на Севере!
Если она не захочет его слушать, ему придется взять себя в руки и написать замечания к "лесному делу". Можно по-разному проявить свою решительность, несмотря ни на что. Другого пути нет.
Но когда пастор вернулся домой, его встретил посланный от арендатора. Там кто-то заболел, а доктор был в отъезде. Пасторша вела себя как обычно — хлопотала по хозяйству, заботилась о детях. Правда, перед его уходом она не пожелала ему доброго пути, как желала всегда.
Больной
Пастор снял пальто, и жена арендатора поспешила поставить перед постелью табуретку, чтобы он мог сесть. Больному явно осталось уже недолго. Он стонал, охал и был без сознания.
— Сколько уже времени его лихорадит? — спросил пастор.
— Три дня. Поначалу мы думали, что это что-нибудь обычное... У него болела голова и все тело. Но когда пошла сыпь и он стал заговариваться, мы поняли...
Кожа больного была усыпана мелкой красной сыпью. Кое-где виднелась даже кровь. Пастор привык не подавать вида, но внутренне он содрогнулся. У больного, безусловно, был тиф. Неожиданно больной приподнялся, застонал и замахал руками, словно кто-то прижег его раскаленным железом. Он сел и хотел слезть с кровати. Но его тело свело судорогой.
Пастор попытался удержать больного на месте. Через некоторое время ему удалось снова уложить его в постель, теперь больной лежал неподвижно, глядя куда-то вдаль и открыв рот. Пастор прочитал "Отче наш". Жена больного тенью замерла рядом с постелью. Пастор повернулся к ней, чтобы подготовить к тому, что происходит.
— Помолимся за него, на причастие уже нет времени, — прошептал он ей.
Женщина не ответила, упала на колени рядом с постелью и судорожно сжала худые руки. Через несколько минут больной скончался на руках у пастора.
Жена не плакала, дрожащим голосом она продолжала читать "Отче наш". Снова и снова. Когда пастор закрыл покойному глаза и сложил его руки на груди, она все еще молилась. Наконец он обнял и поднял ее. Она повисла на нем, словно тряпка, словно у нее не было ни позвоночника, ни сил, чтобы держаться на ногах. Пастору оставалось только сесть вместе с нею на топчан рядом с покойным.
За окном приглушенными голосами из-за чего-то ссорились дети. Старший мальчик пробовал их утихомирить. Хворост давно прогорел, отовсюду тянуло холодом.
— У вас есть родные? Кто-то, кто мог бы вам помочь?
Женщина затрясла не только головой, но всем телом, при этом она не сказала ни слова. Пастор подумал, что в комнате нет места для матери с четырьмя детьми, кому-то из них придется сегодня спать на одной постели с покойным.
— А скотина есть?
— Нет... только несколько кур.
— Как думаешь, мы сможем вдвоем отнести его в хлев? Чтобы там ты могла обмыть и обрядить его?
Молодая вдова как будто проснулась.
Пока пастор был в доме, там не пролилось ни одной слезы. Он взялся за доску там, где находилась голова покойного. Старший из детей, десятилетний мальчик вместе с матерью взялся за другой конец доски. Свисавшие с доски ноги, согнутые в коленях, раскачивались на ходу. Но это длилось недолго. Они отнесли покойного в хлев к четырем кудахтавшим курам. Осень уже вступила в свои права, поэтому птицы сидели на насесте и не желали покидать хлев, несмотря на непрошеного гостя.
Пастор принес воды, вдова растопила потухшую печь, которая дымила, как открытый костер. Потом она разделила хлеб между детьми, усевшимися к столу. Воду они пили из оцинкованного ковша по очереди. Пастор тоже. Все время он чувствовал на себе взгляд широко открытых глаз старшего мальчика.
— Папа так и останется там лежать? Он не замерзнет? — пробормотала младшая девочка с мокрым носом и внимательными глазами.
— Он больше не боится холода, — ответил пастор и посадил ее к себе на колени.
— Так не бывает, — серьезно сказала девочка и вытерла нос, потершись им о жилетку пастора.
— К сожалению, бывает. Мой папа тоже умер, когда я был маленьким мальчиком.
Эти простые слова заставили детей сгрудиться вокруг него. Странная кучка осиротевших детей, утешением которым служили только вода и хлеб.
Пастор на некоторое время задержался у них. Попытался объяснить детям, что такое смерть. Казалось, его умерший отец интересовал их больше, чем их собственный. Когда он, собравшись уходить, уже подошел к двери, вдова неожиданно схватила его за руку. Она по-прежнему не пролила ни слезинки. Но весь ее вид выражал беспредельное отчаяние. Пастора охватило грешное желание схватить уголь, блокнот и сделать с нее набросок. У него возникло чувство, что, имея дар, он не смеет его использовать. Почему? Ведь он мог сесть здесь вместе с ними. Изобразить эту красоту, безобразие и отчаяние. Создать документ бессмысленного конца человеческой жизни.
— Я позабочусь, чтобы вам была оказана помощь, хотя бы в самом необходимом. Хлеб для детей и гроб для покойного.
— Благослови вас Бог... — пробормотала она.
Он погладил ее по растрепанным волосам и махнул на прощание детям.
Домой он вернулся уже затемно. Горела только лампа в прихожей. Значит, все уже спят. Он тоже лег, стараясь двигаться как можно тише, и испытал глубокую благодарность за то, что ложится в теплую и чистую постель. Из тени вдруг выплыли глаза мальчика. Что можно сделать для этих детей? Что он, эгоист, мог бы для них сделать? Он, со своими бесполезными занятиями и незаконченными картинами.