Сто дней, сто ночей
Шрифт:
Мы уже схватились за скользкий шелк, как вдруг перед нами вырастают четыре немца. Они ухватываются за другой край полотнища в надежде отобрать наш законный подарок.
Вероятно, по той же самой причине, что и мы, они без оружия.
Эта игра «чья сильней» происходит в глубоком молчании. Мы тянем на себя, немцы пытаются удержать. И наоборот.
Проходит несколько минут безрезультатной борьбы. За это время — ни единого слова. Мы сопим, кряхтим, отдуваемся, а толку никакого. Шуршание шелка смешалось с каким-то глухим и глубоким «ы-а» девяти глоток.
Подюков
Неожиданно гитлеровец охнул и согнулся в три погибели. И в то же время мы почувствовали, как парашют пополз в нашу сторону.
Не оглядываясь, мы ускоряем шаги. Немцы, видимо убедившись, что им не одолеть, отцепились. Сережка помахал им рукой и присоединился к нам.
— Что ты с ним выкинул? — спросил я.
— А так, ничего, — безразлично буркнул он.
— А все же?
— Угостил его коленкой между ног.
В мешке оказались боеприпасы. Хотя мы ожидали продуктов, все же при виде патронов и гранат нам сразу стало легче дышать.
К нам за добычей приползает повар Костя.
— Что подобрали? — не поднимаясь, спрашивает он.
— То, что не по твоей части, — хмуро отвечает Смураго.
— Велено доставить на КП.
— Коли велено, вот и доставляй.
Смураго почему-то недолюбливает нашего повара.
На подмогу Косте мы командируем Шубина. Они вдвоем взваливают мешок на плечи и скрываются в белесой тьме ночи. Я засовываю руку за пазуху и только теперь вспоминаю про пистолет. А может быть, к лучшему, что дело обошлось без кровопролития? Ведь немцы тоже могли…
В другое время мы, вероятно, долго бы судачили по этому поводу, но сейчас почему-то ни у кого нет охоты разговаривать.
Подюков и Ситников снова устраиваются на дне окопа и тут же засыпают. Удивительно, что ни один из них не храпит. Постоянная опасность и близость смерти, по-видимому, делают человека чутким даже к собственному храпу.
В эту ночь самолеты прилетают еще несколько раз, сбрасывая такие же тюки с боеприпасами и продуктами. Но наш участок так узок, что часть груза падает на немецкую оборону и в Волгу. Все же из восьми сброшенных тюков пять мы заполучили. Это значит, что и нам перепадет кое-что, если раньше раздачи патронов нас не вышвырнут в Волгу.
Все рассветы теперь похожи один на другой: мутные, тревожные, холодные, точно вытканы они из хлипких туманов.
Как обычно, с утра пораньше кружат «мессеры», а за ними появляется все та же отвратительно воющая «рама».
Но что-то новое, правда еще неопределенное, уже чувствуется. Может быть, их, этих стервятников, стало меньше? Или, может быть, они стали не так нахальны?
Мы не знаем, какие перемены происходят на всем фронте, но дыхание крупных событий точно теплится в самом воздухе.
И как будто в подтверждение наших догадок из-за Волги выплывает восьмерка «илов». Даже они кажутся нам другими.
— Глядите-ка, ребята, а
— Те али не те, а все одно — наши, русские! — причмокивая губами, отвечает Ситников.
Сережка, прищурившись, смотрит на четкую линию самолетов и, захлебываясь, шепчет:
— На-наши, н-наши!
Мне тоже хочется выразить восторг, но у меня что-то сильно першит в горле.
Скоро до нас долетает гул бомбежки.
— Реактивками лупят, — говорит Сережка.
— М-м, — соглашаюсь я.
Шубин приносит нам целую сотню патронов. Это тоже хорошее предзнаменование. Значит, мы еще повоюем.
Вообще, если разобраться, ночь и начало сегодняшнего дня поднимают наше настроение. Мы с любовью разглядываем блестящую медь патронов и с какой-то жадностью заряжаем винтовки. Одно беспокоит нас: не можем вести прицельный огонь. Немцы настолько приблизились к нашим окопам, что высунуть голову для выстрела — равносильно самоубийству. Малейшее движение, неосторожность — и нет человека. Фашистские снайперы, засевшие в развалинах домов, в дотах, зорко следят за нами. В этом мы уже убедились. У Ситникова прострелили пилотку, у Шубина — воротник шинели.
За Волгой рокочут реактивные минометы. Шапки черного дыма, подобно гигантским грибам, вырастают на месте, куда ложится залп. С немецкой передовой до нас долетает паническое «катуша-а!».
— Так их, живоглотов треклятых! — говорит Смураго.
— Так их! — торжествуем мы.
Подюков уже несколько минут присматривается к Волге.
— Не собираешься ли ты искупаться? — спрашиваю его.
Он не отвечает. И вообще у него появляются странности. То он засматривается, то задумывается. Я говорю ему, что такие штучки не предвещают ничего хорошего. Вместо ответа он срывается с места и кубарем скатывается вниз.
— Сережка, куда ты?
Каждому из нас известно, что берег простреливается фланкирующим огнем противника. Знает об этом и Сережка. Но почему он сломя голову несется к самой воде?
— Подюков, вернись! — кричу ему вдогонку.
Он точно послушался, остановившись у самого выхода из оврага.
Но через несколько секунд он уже снова бежит, не обращая внимания на вражеские пули, которые дробят прибрежную гальку у самых его ног.
— Сережка!
Я пытаюсь сорваться с места. Но Смураго, схватив меня за локоть, удерживает.
— Ты что, сдурел? Мало одного, так и ты хочешь подставить свою башку под пули? Не сметь! — прикрикнул он.
В это время Подюков выхватывает что-то из воды и, тянув голову в плечи, бежит обратно. Только сейчас я замечаю, что в его руках что-то блестит.
— Да это же уха, товарищи! — кричу я.
— И вправду уха, — ухмыляется Шубин.
— Ты почему же не предупреждаешь о своих действиях? — нарочито строго выговаривает Подюкову Смураго, когда тот забирается к нам.
Сережка дышит, как дворняга в жаркую погоду. На его лице выступают росинки пота. Он бросает глушеную рыбину к нашим ногам и молчит.