Стикс
Шрифт:
— Раньше ты назвал бы мне с десяток фамилий и адресов! Это не считая Леси. У тебя ж, Ваня, кровь все время кипела.
И вот тут он вспомнил. Женщины, всю жизнь женщины. Конечно, их было в его жизни много! Перед глазами почему-то закружились колесо рулетки, блондинка в красном, брюнетка в черном, вспомнились приторные духи, кожаные сиденья в черном «Мерседесе» и под конец нежные женские пальчики на губах: «Ми-илый… Как хорошо!»
— А ты не можешь предположить, что мне это просто-напросто надоело?
— Тебе? Надоело?!
И тут он почувствовал, что сладкое бешенство подступило
— Это мой рабочий кабинет. Я в нем работаю. Вы, будьте так любезны, приходите сюда по делу. А сейчас я занят, извините.
И Руслан Свистунов вдруг недобро прищурился:
— Ладно. Я уже понял, что ты вернулся. Друг мой, враг мой. Я думал: конец Ивану Мукаеву, Большому Хэ. Если честно, Ваня, я очень давно знаешь чему удивляюсь?
— Чему? — Он мысленно воссоздал вокруг бешенства прежнюю оболочку, затолкал этот пузырь внутрь, поглубже. Не стоит так скоро выдавать себя. Нет, не стоит.
— Тому, что тебя еще не пристрелили. А пришел я к тебе по делу. Дружеская часть беседы закончена, пошел официоз. Старший оперуполномоченный по тяжким преступлениям против личности Свистунов Руслан Олегович к следователю прокуратуры Мукаеву Ивану Александровичу. Разрешите?
— Слушаю вас.
Так ему было значительно легче. Оставался невыясненным один только вопрос: черный «Мерседес». Руслан Свистунов не только друг детства, а еще и старший оперуполномоченный, капитан милиции. И, глядя в лихие глаза крепкого коньячного цвета, следователь Мукаев негромко спросил:
— Как другу детства последний вопрос можно?
— Разумеется. — Свистунов тоже успокоился. Лихорадка первого впечатления прошла, они начали друг к другу притираться. — Спрашивай… те.
— Я брал взятки?
Свистунов даже поперхнулся от неожиданности:
— Оказывается, удар по голове пробуждает в человеке не только грамотность и вежливость, но и честность. Знаешь, я на ком-нибудь попробую. Обязательно. А насчет тебя, Мука… Мукаев. Как говорят: не пойман — не вор.
И он понял, что эту версию насчет того, откуда у него мог взяться черный пятисотый «Мерседес», надо еще проверять и проверять. Какие же надо было брать взятки чтобы, купить эту машину? И у кого брать?
— Ну, хорошо. Так, значит, мы с вами расследовали это дело вместе?
— Какое дело?
— Об убийствах. Серийных, так, кажется, говорят?
— Именно.
Свистунов пододвинул поближе к столу старое кресло, обтянутое черной искусственной кожей, сел, задумчиво сказал:
— Только, видишь ли, какое дело… Давай все-таки на «ты»? — Согласный кивок: ладно. — Дело в том, что сначала мы действительно работали вместе. Ты делал свое дело, я свое. Я ноги, ты голова. Я должен бегать, улики добывать, раскрывать преступление, ты — допрашивать свидетелей и подозреваемых, сопоставлять факты, вести уголовное дело, чтобы в итоге его довести до ума и отправить в суд. Только после того, как полгода назад обнаружили последний труп, ты вдруг резко замкнулся в себе. Бумаги стал от меня прятать.
— Почему?
— А вот этого я, друг детства, не знаю. Но мою оперативно-розыскную
— А завод? Подпольное производство водки?
— Это мы вместе. Ты очертил район, в котором, как предполагал, он находится, заводик этот. Район называется Нахаловкой. Это частный сектор, особнячки там стоят, дай боже! Вот в подвале (судя по всему) одного из особнячков и разливают эту дрянь по бутылкам, шлепают этикетки, акцизные марки и отправляют ящиками по всей области. Ночами, должно быть, вывозят. Тайно.
— Почему именно там? В Нахаловке?
— А это ты так решил. Ходил там с неделю перед тем, как исчезнуть, всех расспрашивал, выслеживал, в засаде ночевал.
— А ты?
— Я? Хочешь сказать, это мое дело, выслеживать по ночам, откуда вывозят ящиками «паленую» водку? Правильно, мое. Только я, Ваня, женатый человек, если ты еще это вспомнишь. По-настоящему женатый. И моя жена всегда думала, что если друг детства Иван Мукаев зовет ее мужа ночью сидеть в Нахаловке, в засаде, то это значит только одно: пьянку и женщин. Я не знаю, машину ты караулил по ночам или лазил в окна к неверным женам. А насчет заводика… Должно быть, ты его нашел. Какой дом, не припомнишь?
— Припомню. Обязательно. Я уверен, что память вернется. Только давай сейчас о другом. Об этих десяти трупах.
— Дело в сейфе, — спокойно сказал Свистунов. И посмотрел на него с большим интересом. Он понял этот взгляд: неужели, покажешь? И ответил:
— Покажу.
Полдень
Он так и не понял, почему, отстранив Руслана Свистунова, стал заниматься делом о серийных убийствах в одиночку. Совершенно ничего не понял, кроме одного. Разложив перед собой фотографии, почувствовал вдруг головокружение и подступающую к горлу знакомую тошноту.
Не было никаких сомнений в том, что он все это уже видел и раньше. До боли знакомые, много раз пропущенные через себя детали: исколотые ножами тела, мертвые лица, которые он, без сомнения, когда-то видел, безобразные подробности истерзанной плоти: «…десять проникающих ранений грудной клетки спереди — справа и слева, повреждены сердце, сердечная сумка, аорта, легкие, легочная артерия…» Да, он думал об этом много и долго. Думал и размышлял: почему? зачем?
— Ну, что? — спросил капитан Свистунов. — Что-нибудь прояснилось?
— Не знаю. Но я видел это, — с уверенностью сказал он.
— Конечно, видел. Мы вместе выезжали на осмотр места происшествия. Ты разрешишь, я взгляну?
— Да, конечно.
Свистунов пододвинул к себе дело. Сделался вдруг нервным, начал листать, морщиться, оттягивать ворот рубашки, словно тот душил и мешал двигаться и был собачьим ошейником, никак не воротником.
— Ты спросил, Ваня: «Не брал ли я взятки». А я ответил: «Не пойман — не вор». Так вот, Иван Александрович Мукаев: я понятия не имею, почему ты не посвящал меня в подробности своего расследования. Потому что ничего такого, чего бы я не знал раньше, здесь нет. Ты понимаешь?