Стихотворения

Рафальский Сергей Милич

1927 «Воля России». 1927. № 3

В ИЗГНАНЬИ

Утонет солнце, расплескав залив, жар не томит тучнеющее тело, и он глядит, как доит коз Марчелла, литые руки смугло обнажив, и шутит с ней. И даже с ней — учтив, ее кувшин несет отяжелелый, тугих грудей коснется мыслью смелой и вспомнит все, тревогу оживив… О, Дон Жуан! Припав на эту грудь, тебе ль себя предать и обмануть, несытый зной бросать в послушном теле, и услыхать — перевернулся мир! — Не командор идет на званый пир, а Лепорелло крадется к Марчелле…

1927 «Воля России». 1927. № 3

ОТЕЧЕСТВО

Люблю отчизну я,

но странною любовью. М. Лермонтов

Когда казалось: из окна Вся ширь возможная видна, А дальше — бездна и туманы, Когда в морях могли плутать И мимоходом открывать Еще неведомые страны — Среди чужих чудес и тайн Отрадно было вспомнить край, Где все привычно и знакомо, Где будет старенькая мать Года покорно ожидать, Что блудный сын вернется к дому. Но почему, когда прочли Все тайны моря и земли И каждый путь давно известен, Когда сравняли навсегда В священном равенстве труда Различья стран — различья чести, — Всего больней, всего нежней Порою думаешь о ней, Руси покинутой и нищей, О горестных ее полях, О длительных ее снегах, О старой церкви на кладбище… Не так ли пепел первых встреч Всю жизнь назначено беречь, И даже буря поздней страсти Не унесет — о, никогда! — Благословенные года Неповторяемого счастья… Земля моя, столица звезд! Мне жребий твой чудесно прост, Как смысл священного писанья: Семья, Отечество и Мир, И нескончаемая ширь Неукротимого желанья, — Но жизни каждую ступень Не забываем через день: Веками тень идет за нами, И отливается печаль, Когда ушедшего не жаль, Благословенными стихами. И эту грусть мы унесем И в новый мир, как в новый дом, И на полях планеты новой Всего больней, всего нежней Нам суждено мечтать о ней, Земле своей, звезде суровой.

1926 «Воля России». 1927. № 7

* * *

Когда в лесах чужих планет винтовка эхо перекатит и смертный страх за горло хватит в пространстве потерявших след, звезду, взошедшую в зените, одну на помощь призовет Колумб неведомых высот и побежденный победитель. Уже я вижу этот взгляд. Уже я слышу этот голос. На части сердце раскололось — и только часть тебе, Земля!

«Ковгег». 2. 1942

* * *

Уже устали мы от стали, от лязга наших городов. Нет больше неоткрытых далей и необстрелянных лесов. Тупик надежд тесней и глуше, и замыкается стена… О, как хотели б слышать уши неслыханные имена! Колумба радости и муки, Сопричащенная тоска — к чему ты простираешь руки, какие видишь берега? Что ласточка — еще крылатей, — покинувшая отчий дом, не пожалеешь об утрате, не затоскуешь о земном. Чтоб где-нибудь у новой цели, преодолевшей пустоту, еще нежней глаза смотрели на отдаленную звезду.

«Ковгег». 2. 1942

* * *

Опять звенит ковыль-трава И пахнет кровью в диком поле… Не наш ли клад взяла Москва Перед татарскою неволей? О, богомольной не упрек Тяжелый дух кондовой кельи. Но потерял славянский Бог Золотоусое веселье — Зато недаром Калита Был прославляем для потомка, — И хитроумна и проста Москвы мужицкая котомка. Немало втиснули туда Разноязычного богатства — И опрокинули года Свобода, Равенство и Братство. И снова север — скопидом, На юге — посвист печенежий — Над обезглавленным орлом Твои мечты, Москва, все те же. О, пусть ты миру голова И Рим четвертый — Рим кровавый, Но если раньше было два — теперь их больше, братьев Славы! Пора посбить крутую спесь рыжебородым северянам и пятый Рим построить здесь, спиною в степь —

лицом к лиманам. Отсюда ближе все поля, и станут завистью чужому врата державного Кремля, где примирятся Рем и Ромул.

«Ковгег». 2.1942

ЦЫГАНКА

Мне верить хочется — не в первый раз живу, не в первый раз я полюбил земное. И то, что в памяти для нынешних чужое, не выполоть как сорную траву. Преображение — следами разных стран тончайшей пылью над живым и мертвым, и эхо прошлого — когда нельзя быть черствым, как в раковине — дальний океан. Когда я пьян и от гитары чуд. и в сердце захлестнувшаяся мука — воспоминания стремительней текут и ускоряются — и вот рокочет вьюга. Вниз головой — четыре ночи пьянка. Хор гикает. Бренчат стаканы в пляс, И на меня не подымает глаз и ежится в платок моя цыганка. У купленной нет холоднее губ. Чем заплатить, чтоб ласковей любила? Четыре ночи!.. Радостней могила. Четыре ночи… Больше не могу. На карте весь — и не хватает банка, а тот, направо, хмурится и пьет. И знаю — завтра же она к нему уйдет. Уйдет к нему. А мне куда, цыганка? Пей, чертова! Недалеко разлука. Вино до капли. Вдребезги стакан. И сразу все, как вихревой туман и в сердце разорвавшаяся мука. В лицо. В упор. Ну, вот и доигрались. Коса змеей сосет у раны кровь, еще живая шевелится бровь. Любимая, зачем так поздно жалость? В зрачках тусклей свечи плывущей пламя. Рука к виску — и чей-то крик… О, нет! И медленно роняет пистолет к ее лицу — и потухает память. Не угадать — и я гадать не стану, обманутый уже который раз, — где видел я тоску ослепших глаз и кровью захлестнувшуюся рану. Не потому ль, что крепче жизни память, я, только странник и в добре и в зле, ищу следов знакомых на земле, и светит мне погаснувшее пламя. Ищу у купленной некупленную ласку и знаю, что не будет никогда. И памяти моей мучительную сказку тащу медлительно через года.

* * *

Много дум просеяно сквозь сито, Но еще зачем-то берегу Нежность, что прилипла к позабытым, Как листок осенний к сапогу… И от наглости холодного рассудка. Не умея выйти напролом, Все еще надежда-институтка Под подушку прячет свой альбом… Обнищал… Все отдал до сорочки, Забубенная осталась голова… Жаль мне вас, наивные цветочки, Голубые, детские слова. Не грустить, не радоваться вами — Ночь строга, строга и глубока… Все равно с кошачьими глазами Неотступно крадется тоска…

* * *

Ф. М. Рекало

Уже года превозмогли Страстей порывы и тревоги — И вот я, мирный гость земли, На вечереющей дороге. И все, что мучило и жгло, Что помнить я не перестану, Уже нести не тяжело. Как зарубцованную рану. И только в мерные стихи Сложу когда-нибудь для друга — Какие знали мы грехи, Какая нас кружила вьюга… Всему бывают череда — И он придет сюда, смирея, И так же снизятся года, Земным отрадно тяжелея, — И полон той же тишины, Причалит к той же светлой межи — К священной верности жены, К блаженству первой колыбели. И, затихая, утвердит, Не свист свинца, не грохот стали, Не гул крушительных копыт, Не странствий сказочные дали, Не славы огненную сень — А мирный труд в скупой расплате И счастье тихое, как день, На золотеющем закате.

1926

ОНА

…По вечерам, когда войдет Она, в дыханьи спящих тайная тревога, их сны манят с чудесного порога и странные бормочут имена… Как много раз менялись времена с тех пор, как стала нищей и убогой земля для нас, и звездная дорога под новым солнцем селит племена, — но до сих пор осталась нам печаль, — о, та печаль, что первых заставляла глядеть ночами в мировую даль, где в хор светил Она звездой вступала… Не видим мы ее полей и дней, Но наши сны — и до сих пор — о Ней…