Стихи
Шрифт:
Глубина основной мысли — вершковая.
Да, всякое дезертирство совершается не просто, и притом непременно наказуется разложением души. Открытия тут нет. А исполнено тягуче, длинно, пейзанисто, малограмотно, некультурно.
Лишен ли автор таланта? Не знаю. Быть может, и не лишен. Иногда мелькает кое-где темперамент. Но бескультурье в языке (т. е. в мысли) полнейшее, смесь бюрократического с пейзанским… Посмотрю «Матеру».
Жаль, что Вы оставили прозу. Надеюсь, зимою начнете опять. Для прозы ведь нужен не только внутренний, но и внешний ритм. А зимами
Почему Вы ничего не написали о Л[ьве] З[иновьевиче] и Р[аисе] Д[авыдовне]? Сами они не пишут, а слухи ходят об их здоровьях разные. Хотелось бы, чтобы они отдохнули и вернулись коричневые и бодрые как всегда. Привет им. Я от них ничего не получала.
О себе писать нечего. Болею, не болею, нудно, через силу, без охоты работаю. Вот и все, к чему сводится жизнь.
Будьте здоровы. Привет Гале. Пишите.
ЛЧ
24/VII 77
1 Поэма называется «Сон о Ганнибале».
24. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской
Август 19771
Дорогая Лидия Корнеевна!
С высшей точки зрения, Вы, как всегда, правы. Но мы живем в удивительное время, когда литература пребывает без высших понятий. Вместе с тем это не означает, что у нее нет высших целей.
Хотя Вы и сердитесь, я не жалею, что подвиг Вас на чтение Распутина. Он, пожалуй, самый талантливый из «деревенщиков», и в нем виднее всего достоинства и недостатки этого литературного направления. Это литература «полународа»2, как Вы правильно поняли. И она, может быть, не знает и не видит иного пути в формировании нравственности, кроме нравственной ретроспекции. Но жажда нравственности в ней истинная. И с этой точки зрения она правдива.
Для познания нашего времени ощущать эту литературу, по-моему, необходимо. Я много думал о «деревенской прозе». Кое-что записал. И готов Вам перечитать свои заметки при встрече3.
Приедем мы скоро — билеты взяты на 23 августа. Но это еще не совсем точно, потому что мама заболела: небольшое воспаление легких.
Здесь шумно и многолюдно. Хотя я и стараюсь уберечься от излишнего общения, это плохо получается. Испытываю смешанное чувство раздражения и удовольствия. С Левой и Раей вижусь урывками. Лев жалуется на различные недомогания, но все же участвует во всех мероприятиях, которых множество.
Сарру я не видел, но новости знаю. Только что звонила Ника.
Ваши замечания о «Ганнибале» отчасти справедливы. Совсем исключить Моршу, мне кажется, нельзя. Вся трагедия происходит в некой атмосфере. Морша — знак этой атмосферы. Но сократить ее стоило. Я убрал кусок от «А тут и Морша, мелкая зуда» до «Но он не мог унять арапской крови».
А вместо строк —
«Так действует на нас худое слово. Он постепенно отдалил Норцова» —теперь так:
«Он стал искать намека в каждом слове И не умел унять арапской крови».Так ли здесь все с падежами? Как Вы думаете?
Выбросил я и еще один кусок.
От «То
Так будет компактнее.
Дорогая Лидия Корнеевна! Пока писал Вам это письмо, меня прерывали четыре раза. Простите за куцые мысли и жуткие фразы.
На сем кончаю, потому что пришел человек, который отвезет письмо.
Будьте здоровы. Не болейте.
Мы очень соскучились по Вам (Вас).
Ваш Д.С.
Часть Вашего письма — о Распутине читал нескольким друзьям. Они в восторге.
1 Датируется по содержанию.
2 В своих дневниковых записях и в стихах Самойлов позже вернулся к этой мысли: «Крайнее почвенничество произошло в результате крушения деревни и стало идеологией «полународа». Оно сразу отыскало себе духовных отцов среди славянофилов конца века. Ибо этого рода почвенничество тесно связано с властью. Поскольку власть у нас не народная, а скорее «полународная», то есть отражающая состояние «полународа» (31 января 1981. Д. Самойлов. Поденные записи: В 2 т. Т. 2. М.: Время, 2002, с. 298).
3 В своих статьях о деревенской прозе Самойлов пишет о «литературе полугорожан»: авторы ее — «горожане из крестьян», проза их — свидетельство того, что деревни уже нет. (Памятные записки. М., 1995). А в сборнике «Черта», опубликованном посмертно (М., 1994, с. 25) читаем: Когда сумбур полународа / Преобразуется в народ, / Придет поэт иного рода, / Светло и чисто запоет.
25. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской
Конец февраля 19781
Дорогая Лидия Корнеевна!
Простите, что пишу на машинке — с фломастерами швах, остались только цветные. Жду обещанных из Москвы.
У нас, после московского сумбура, благолепие и отдохновение, видимо, уже слишком затянувшееся. Ничто так не развращает, как покой и тишина. Каждый день собираюсь сделать что-нибудь великое, но с тем и ложусь спать, откладывая на завтрашний день. Слаб я против лени. И стихи не удаются.
Здесь прекрасная зима. Иногда холода с солнцем, иногда легкая метель. И никого-ничего.
Спасибо Вам за подарки — за книгу о К.И.2 и за «Нос». «Нос» я уже слушал несколько раз. Удивительно, что Шостакович за несколько десятилетий приучил нас к другому музыкальному языку. Для меня раньше понятной музыкой были романтики, XIX век. А теперь кажется, что в Шостаковиче тоже все понятно и это уже не «новая» музыка, а такая, какая должна быть. Наверное, Мусоргский когда-то тоже так туго воспринимался. Ситуация, в общем, обычная для искусства. Мы и должны быть тупее гения.
Книгу о К.И. мы прочитали. Там, конечно, много хорошего, интересного; хорошие люди пишут. И образ создается, уже вполне «академический». Но в этой книге, как и в других подобных, какие-то безобразные провалы. (В книге о Заболоцком3 просто пропали десять лет его лагерной жизни.) Самый безобразный провал — это отсутствие Вас. Не говорю уже о Ваших воспоминаниях. Вас вообще не было (и значит, нет вовсе — по их логике?). И, наверное, именно потому, что не было Вас, нет общения К.И. с собственными детьми. Потому-то для меня неприятной нотой звучат воспоминания С. Богданович, не знаю, что это за дама. Она явно не на своем месте и не в той дозе.