Стихи

Самойлов Давид

СИГЛИГЕТ

В той Венгрии, куда мое везенье Меня так осторожно привело, Чтоб я забыл на время угрызенья И мною совершаемое зло, В том Сиглигете возле Балатона, В том парке, огороженном стеной, Где горлинки воркуют монотонно,— Мое смятенье спорит с тишиной. Мне кажется, что вы — оживший образ Той тишины, что вы ее родня. Не потому ли каждая подробность, Любое слово мучают меня. И даже, может быть, разноязычье Не угнетает в этой тишине, Ведь не людская речь, а пенье птичье Нужней сегодня было вам и мне.

СОЛОВЬИ

ИЛЬДЕФОНСА-КОНСТАНТЫ

Ильдефонс-Константы Галчинский дирижирует соловьями: Пиано, пианиссимо, форте, аллегро, престо! Время действия — ночь. Она же и место. Сосны вплывают в небо романтическими кораблями. Ильдефонс играет на скрипке, потом на гитаре, И вновь на скрипке играет Ильдефонс-Константы Галчинский. Ночь соловьиную трель прокатывает в гортани. В честь прекрасной Натальи соловьи поют по-грузински. Начинается бог знает что: хиромантия, волхвованье! Зачарованы люди, кони, звезды. Даже редактор, Хлюпая носом, платок нашаривает в кармане, Потому что еще никогда не встречался с подобным фактом. Константы их утешает: «Ну что распустили нюни! Ничего не случилось. И вообще ничего не случится! Просто бушуют в кустах соловьи в начале июня. Послушайте, как поют! Послушайте: ах, как чисто!» Ильдефонс забирает гитару, обнимает Наталью, И уходит сквозь сиреневый куст, и про себя судачит: «Это все соловьи. Вишь, какие канальи! Плачут, черт побери. Хотят — не хотят, а плачут!..»

" Был ливень. И вызвездил крону. "

Был ливень. И вызвездил крону. А по иссякании вод, Подобно огромному клену, Вверху замерцал небосвод. Вкруг дерева ночи чернейшей Легла золотая стезя. И — молнии в мокрой черешне — Глаза.

" Кончался август. "

Кончался август. Примолкнул лес. Стозвездный Аргус Глядел с небес. А на рассвете В пустых полях Усатый ветер Гулял, как лях. Еще чуть светел Вдали рассвет… Гуляет ветер, Гуляет Фет1. Среди владений И по лесам Последний гений Гуляет сам. Не близок полдень, Далек закат. А он свободен От всех плеяд…

"…И тогда узнаешь вдруг, "

А. Я.

…И тогда узнаешь вдруг, Как звучит родное слово. Ведь оно не смысл и звук, А уток пережитого, Колыбельная основа Наших радостей и мук.

МИХАЙЛОВСКОЕ

Деревья пели, кипели, Переливались, текли, Качались, как колыбели, И плыли, как корабли. Всю ночь, до самого света, Пока не стало светло, Качалось сердце поэта — Кипело, пело, текло.

" Весь лес листвою переполнен. "

Весь лес листвою переполнен. Он весь кричит: тону! тону! И мы уже почти не помним, Каким он был семь дней тому. Как забывается дурное! А память о счастливом дне, Как излученье роковое, Накапливается во мне. Накапливается, как стронций В крови. И жжет меня дотла — Лицо, улыбка, листья, солнце. О горе! Я не помню зла!

В ДЕРЕВНЕ

В деревне

благодарен дому И благодарен кровле, благодарен печке, Особенно когда деревья гнутся долу И ветер гасит звезды, словно свечки. Сверчку в деревне благодарен, И фитилю, и керосину. Особенно когда пурга ударит Во всю медвежью голосину. Соседу благодарен и соседке, Сторожевой собаке. Особенно когда луна сквозь ветки Глядит во мраке. И благодарен верному уму И доброму письму в деревне… Любви благодаренье и всему, Всему — благодаренье!

ГОЛОСА

Здесь дерево качается: — Прощай!— Там дом зовет: — Остановись, прохожий! Дорога простирается: — Пластай Меня и по дубленой коже Моей шагай, топчи меня пятой, Не верь домам, зовущим поселиться. Верь дереву и мне.— А дом: — Постой!— Дом желтой дверью свищет, как синица. А дерево опять: — Ступай, ступай, Не оборачивайся.— А дорога: — Топчи пятой, подошвою строгай. Я пыльная, но я веду до бога!— Где пыль, там бог. Где бог, там дух и прах. А я живу не духом, а соблазном. А я живу, качаясь в двух мирах, В борении моем однообразном. А дерево опять: — Ну, уходи, Не медли, как любовник надоевший!— Опять дорога мне: — Не тяготи! Ступай отсюда, конный или пеший.— А дом — оконной плачет он слезой. А дерево опять ко мне с поклоном. Стою, обвит страстями, как лозой, Перед дорогой, деревом и домом.

ДВОР МОЕГО ДЕТСТВА

Еще я помню уличных гимнастов, Шарманщиков, медведей и цыган И помню развеселый балаган Петрушек голосистых и носатых. У нас был двор квадратный. А над ним Висело небо — в тучах или звездах. В сарае у матрасника на козлах Вились пружины, как железный дым. Ириски продавали нам с лотка. И жизнь была приятна и сладка… И в той Москве, которой нет почти И от которой лишь осталось чувство, Про бедность и величие искусства Я узнавал, наверно, лет с пяти. Я б вас позвал с собой в мой старый дом. (Шарманщики, петрушка — что за чудо!) Но как припомню долгий путь оттуда — Не надо! Нет!.. Уж лучше не пойдем!..

" Мне снился сон жестокий "

Мне снился сон жестокий Про новую любовь. Томительно и нежно Звучавшие слова. Я видел твое платье, И туфли, и чулки И даже голос слышал. Но не видал лица. О чем меня просила? Не помню. Повтори. Опять с такой же силой Со мной заговори. И снова в сновиденье Случайное вернись. Не надо завершенья, Но только повторись! Ведь в этой жизни смутной, Которой я живу, Ты только сон минутный, А после, наяву — Не счастье, не страданье, Не сила, не вина, А только ожиданье Томительного сна.

" Возвращаюсь к тебе, дорогая, "

Возвращаюсь к тебе, дорогая, К твоим милым и легким словам. На пороге, меня обнимая, Дашь ты волю свободным слезам. — Ах, — ты скажешь, — как времени много Миновало! Какие дела! Неужели так долго дорога, Милый мой, тебя к дому вела! Не отвечу, к тебе припадая, Ибо правды тебе не скажу. Возвращаюсь к тебе, дорогая, У тебя на пороге лежу.