Стихи

Бах Ахмедов

* Человек готовится к уходу. *

Человек готовится к уходу. Что кладет он в пыльный чемодан? Призрачную легкую свободу, Связку писем, утренний туман. И еще надежд пустое бремя, Не боясь, что будет перевес. И еще, непрожитое время, Что струится золотом с небес.

* Глоток вина, глоток надежды… *

Глоток вина, глоток надежды… Неуловимый нежный жест. Но может правды неизбежность Дается свыше нам, как крест?.. А от избыточного чувства Всего лишь миг до пустоты. Но

каждый вечер отблеск чуда Ложится на твои черты.. И я с улыбкой повторяю, Что в мире нет любви сильней Чем та, которая не знает О том, что завтра станет с ней.

"Молчание шара"

Они встретились в первый раз все вместе в пространстве, которое было выделено специально для их встречи… Цилиндр, куб, конус, шар и пирамида… И каждый из них завел речь о своих достоинствах. Первым начал говорить куб и сказал, что он несет идею абсолютной устойчивости и надежности. «Я прообраз всех кирпичей и основа всех домов, я могу стоять на любой грани бесконечно долго и терпение мое безгранично, а суд мой беспристрастен, ибо все мои грани одинаковы и во все стороны света я смотрю одним и тем же немигающим взором, от которого ничто не в силах укрыться». Куб хотел добавить что-то еще, но тут в разговор вступил цилиндр.

Он тоже стал говорить о своем совершенстве, о том, что он может двигаться, но может и стоять. О том, что он, цилиндр, прообраз всех осей, вокруг которых все в этом мире вертится… «И не из меня ли, друзья мои, делают трубы, по которым течет вода и газ, и не я ли скрыт в каждом стакане? И что есть колесо, как не малая часть моего совершенства?!..»

Куб с цилиндром подвинулись поближе друг к другу, и посмотрели друг на друга как равный на равного… «Ну а вы что скажете, пирамида?» — спросил насмешливо куб. Пирамида немного помолчала, а потом ответила: «Ну вы же понимаете, что я не могу много говорить. Вы же знаете, что во мне спит Вечность и я боюсь ее разбудить. И то, что вы видите, лишь поверхность. Внутри меня скрыты великие тайны мироздания, но я никогда их вам не открою…» И пирамида отползла подальше, очень медленно и осторожно. И больше не произнесла ни слова… Она знала себе цену. Она была спокойна и как будто бы мудра.

А конус вдруг завертелся, подскочил и крикнул: "Все это вздор! Все вы бесцельные, банальные фигуры. Посмотрите на мое острие. Я всегда куда-то устремлен. Я сама скорость и недаром меня помещают на макушках ракет. Я несу идею цели и цельности. И кто из вас устоит на моей вершине, кто?!" Конус говорил бы еще больше, если бы его не прервал своим глухим басом куб.

"Послушайте, а почему молчит шар? За все это время, что мы вместе, он не произнес ни слова!.." И все обратились к шару… Но шар продолжал хранить молчание.

"А он не хочет с нами общаться, — обиженно сказал цилиндр, — совершенством себя почитает… Он же шар!.."

"Да уж это точно, — подхватил конус, — что ему до нас опускаться, кто мы ему!.. А он небось себя считает солнцем, землею и луной одновременно… "

Они еще долго продолжали отпускать шпильки в сторону молчащего шара и никто из них не представлял, как далеко их слова от истины, как далеко от их слов и от них самих были мысли шара. Потому что только он один знал, как трудно, как невероятно трудно и больно нести идею совершенства в этом мире… Только он один знал, какими огромными усилиями достигает он устойчивости… У каждой из фигур была грань, которая позволяла ей удержаться на наклонной плоскости. Даже цилиндр мог встать на одну из своих двух плоских граней и сохранить устойчивость, до определенных пределов, конечно… И только шар начинал скатываться вниз при малейшем, даже незаметном наклоне, только ему, идеальному трехмерному телу, не за что было зацепиться в этом неустойчивом мире наклонных плоскостей, в мире кривых поверхностей, каждая из которых стремилась сделать положение шара как можно ниже, ибо в несовершенном мире образ совершенства приводит остальные сущности почти в ярость… Только шар знал, как трудно лежать в сетке бильярдного стола и ощущать себя в сетях времени, и ждать своего собрата по потерянной вечности, и вспоминать то время, когда вся Вселенная была шаром, когда не было не плоскостей, ни бильярда, ни ловушек, а на одном прекрасном дереве висел прекрасный шар яблока в первозданном своем совершенстве. Пока… пока его не коснулась рука человека, чтобы откусить от него кусочек, разрушить совершенство Вселенной, и разбить ее на кубы, пирамиды и прочие фигуры, а также на людей и ангелов, на Землю и Небеса, на время и Вечность… И только шар помнил все это, только он, катясь вниз, помнил о том, что когда-то все было иначе… И мучился своей неустойчивостью, своей беспомощностью и своим совершенством, которое по иронии геометрии стало его наказанием и самым большим несовершенством в этой несовершенной вселенной несовершенных фигур.

Кислородная маска свободы

Кислородная маска свободы. Вдох и выдох… Ночник на столе. Как былинки качаются годы, И термометр вновь на нуле. Вдох и выдох… И воздух колючий вдруг коснется колючей щеки. На разрыве забытых созвучий, на оборванном

ритме строки. Но сгорели слова, словно свечи, Отступило безумие книг. И в морозный рождественский вечер Был отпущен на небо старик.

Когда изменяется состав крови

Когда изменяется состав крови, Когда события рассыпаются как бусы, Подскакивая на ступенях лет… Когда остается неразгаданной Головоломка воспоминания, На помощь приходит сегодняшний день С его нетребовательной простотою, С его холодной весной И солнечным вечером. Ибо только приложив ладонь к пульсу настоящего, Можно перескочить на следующий виток Спирального времени.

Когда жизнь оказалась

Когда жизнь оказалась Не такой как казалась, Мы порвали все карты И пошли наугад. И, от боли сбегая, Мы добрались до рая, У ворот посидели И вернулись в свой ад.

Кьеркегор

Я весь вечер провел в ожидании. В ожидании гостя из Дании. Одинокого и единичного, что прославил величие личного. Я сидел над великою книгою, Я читал, как он вечностью двигает. И не мог я уснуть в ожидании, в ожидании гостя из Дании. И узнал я про опыт отчаянья. И созрело мое ожидание. И узнал я, что опыт познания — Лишь Вселенной незримой сияние. А рассвет одарил меня нежностью. И повеял небесною свежестью. И сидел, словно ангел, на здании грустный гений из маленькой Дании.

Любовь — скрипичная струна

Любовь — скрипичная струна, натянутая между нами. Но пусть продлиться тишина и радость говорить глазами. И ты, любимая, не тронь струны — вдруг прозвучит фальшиво. И скрипку я кладу в огонь движением неторопливым.

О жизни стал писать рассказ

Вернулся, ужин подогрел. Налил вина, чуть-чуть поел. Включил негромко старый джаз, бумагу чистую достал. О жизни стал писать рассказ, и понял вдруг, как он устал. И что слова сплошной обман, и что любовь — пустой туман. И что писать — напрасный труд. И что судьба — опасный шут. Потом он лист перевернул, нарисовал большой вопрос. Вино допил. Прилег. Уснул. А ночью плакал. Но без слез.

На горизонте зонтик

На горизонте зонтик Как черное «прощай». Не надо о Бальмонте, Не надо темный чай. Не нужен даже кофе! А в старых зеркалах Сияет светлый профиль И слезы на глазах. Безумное, простое похитить, обнажить… Да что со мной такое? Быть может, жажда жить?

На линии дождя опять обрывы

На линии дождя опять обрывы. Пунктир осенних капель исчезает и листья для последнего полета готовят всю накопленную нежность, которую узнает, может быть, простое одиночество того, кто только что пометил ожиданьем остаток жизни… И кто теперь свободен и прозрачен, как небо в паутине голых веток.