…И все, что было, все, что будет,и золотую жажду жить,и то бессонное, что нудитна звуки душу разложить, —все объясняли, вызывалиглаза возлюбленной земной,когда из сумрака всплывалиони, как царство, предо мной.18 января 1923 г.
Я где-то за городом, в поле…
Я где-то за городом, в поле,и звезды гулом неземнымплывут, и сердце вздулось к ним,как темный купол гулкой боли.И в некий напряженный свод —и все труднее, все суровей —в моих бессонных жилах бьетглухое всхлипыванье крови.Но
в этой пустоте ночной,при этом голом звездном гуле,вложу ли в барабан резнойтугой и тусклый жемчуг пули?И, дула кисловатый ледприжав о высохшее нёбо,в бесплотный ринусь ли полетиз разорвавшегося гроба?Или достойно дар приму,великолепный и тяжелый, —всю полнозвучность ночи голойи горя творческую тьму?20 января 1923 г.
Трамвай
Вот он летит, огнями ночь пробив,крылатые рассыпав перезвоны,и гром колес, как песнопений взрыв,а стекла – озаренные иконы.И спереди – горящее числои рая обычайное названье.Мгновенное томит очарованье —и нет его, погасло, пронесло.И в пенье ускользающего гула,и в углубленье ночи неживой —как бы зарница зыбкой синевойза ним на повороте полыхнула.Он пролетел, и не осмыслить мне,что через час мелькнет зарница этаи стрекотом, и судорогой светапо занавеске… там… в твоем окне.21 января 1923 г.
Письма
Вот письма, все – твои (уже на сгибах таютследы карандаша порывистого). Днем,сложившись, спят они, в сухих цветах, в моемдушистом ящике, а ночью – вылетают,полупрозрачные и слабые, скользяти вьются надо мной, как бабочки: инуюпоймаю пальцами и на лазурь ночнуюгляжу через нее, и звезды в ней сквозят.23 января 1923 г.
День за днем, цветущий и летучий…
День за днем, цветущий и летучий,мчится в ночь, и вот уже мертвоцарство исполинское, дремучийпапоротник счастья моего.Но хранится, под землей беспечной,в сердце сокровенного пластаотпечаток веерный и вечный,призрак стрекозы, узор листа.24 января 1923 г.
Эфемеры
Посв. В.И. Полю
Спадая ризою с дымящихся высоткрутого рая – Слава! Слава! —клубится без конца, пылает и ползетпоток – божественная лава…И Сила гулкая, встающая со дна,вздувает огненные зыби:растет горячая вишневая волнас роскошной просинью на сгибе.Вот поднялась горбом и пеной зацвела,и нежно лопается пена,и вырываются два плещущих крылаиз пламенеющего плена.И ангел восстает стремительно-светло,в потоке огненном зачатый, —и в жилках золотых прозрачное крыломерцает бахромой зубчатой.И беззаветную хвалу он пропоет,на миг сияя над потоком, —сквозными крыльями восторженно всплеснет,исчезнет в пламени глубоком.И вот возник другой из пышного огня,с таким же возгласом блаженства:вся жизнь его звенит и вся горит, звеня,и вся – мгновенье совершенства.И если смутно мне, и если даль мутна,я призываю эти зыби:растет горячая вишневая волнас роскошной просинью на сгибе…26 января 1923 г.
Ты все глядишь из тучи темно-сизой…
Ты все глядишь из тучи темно-сизой,и лилия – в светящейся руке;а я сквозь сон молю о лепесткеи все ищу в изгибах смутной ризыизгиб живой колена иль плеча.Мне твоего не выразить подобьяни в музыке, ни в камне… Исподлобьяглядят в мой сон два горестных луча.27
января 1923 г.
И утро будет: песни, песни…
И утро будет: песни, песни,каких не слышно и в раю,и огненный промчится вестник,взвив тонкую трубу свою.Распахивая двери наши,он пронесется, протрубит,дыханьем расплавляя чашинеупиваемых обид.Весь мир, извилистый и гулкий,неслыханные острова,немыслимые закоулки,как пламя, облетит молва.Тогда-то с плавностью блаженной,как ясновидящие, всеподнимемся, и – в путь священныйпо первой утренней росе.30 января 1923 г.
Глаза прикрою – и мгновенно…
Глаза прикрою – и мгновенно,весь легкий, звонкий весь, стоюопять в гостиной незабвенной,в усадьбе, у себя, в раю.И вот из зеркала косогопод лепетанье хрусталейглядят фарфоровые совы —пенаты юности моей.И вот, над полками, гортензийлегчайшая голубизна,и солнца луч, как Божий вензель,на венском стуле, у окна.По потолку гудит досададвух заплутавшихся шмелей,и веет свежестью из сада,из глубины густых аллей,неизъяснимой веет смесьюеловой, липовой, грибной:там, по сырому пестролесью, —свист, щебетанье, гам цветной!А дальше – сон речных извилини сенокоса тонкий мед.Стой, стой, виденье! Но бессиленмой детский возглас. Жизнь идет,с размаху небеса ломая,идет… ах, если бы навекостаться так, не разжимаяросистых и блаженных век!3 февраля 1923 г.
При луне, когда косую крышу…
При луне, когда косую крышулижет металлический пожар,из окна случайного я слышусладкий и пронзительный удармузыки; и чувствую, как холодсчастия мне душу обдает;кем-то ослепительно расколотлунный мрак; и медленно в полетсобираюсь, вынимая рукииз карманов, трепещу, лечу,но в окне мгновенно гаснут звуки,и меня спокойно по плечухлопает прохожий: «Вы забыли, —говорит, – летать запрещено».И застыв, в венце из лунной пыли,я гляжу на смолкшее окно.Берлин, 6 марта 1924 г.
Бережно нес я к тебе это сердце прозрачное. Кто-то…
Бережно нес я к тебе это сердце прозрачное. Кто-тов локоть толкнул, проходя. Сердце, на камни упав,скорбно разбилось на песни. Прими же осколки. Не знаю,кто проходил, подтолкнул: сердце я бережно нес.7 марта 1923 г.
Памяти Гумилева
Гордо и ясно ты умер, умер, как Муза учила.Ныне, в тиши Елисейской, с тобой говорит о летящеммедном Петре и о диких ветрах африканских – Пушкин.19 марта 1923 г.
Родине
Посвящается моей сестре Елене
Воркующею теплотой шестая —чужая – наливается весна.Все ждет тебя душа моя простая,гадая у восточного окна.Позволь мне помнить холодок щемящийзеленоватых ландышей, когдатвой светлый лес плывет, как сон шумящий,а воздух – как дрожащая вода.Позволь мне жить, искать Творца в творенье,звать изумленье рифмы и любви.Не укоряй в час трудного горенья,что вот я вспомнил ландыши твои.Как тень твоя, чужой апрель мне сладок.Взволнованно душа тебя зовет,текучий блеск твоих дождей и радуг,когда весь лес лепечет и плывет.Твой будет взлет неизъяснимо ярок,а наша встреча – творчески-тиха;склонюсь, шепну: вот мой простой подарок,вот капля солнца в венчике стиха.31 марта 1923 г.