Стихи

Левин Константин

* * *

Вино мне, в общем, помогало мало, И потому я алкашом не стал. Иначе вышло: скучноват и стар, Хожу, томлюсь, не написал романа. Все написали, я - не написал. Я не представил краткого отчета. И до сих пор не выяснено что-то, И никого не спас, хотя спасал. Так ты еще кого-то и спасал? Да, помышлял, надеялся, пытался. По всем статьям пропал и

спасовал, Расклеился, рассохся и распался. Выходит - всё? А между тем живу, Блины люблю, топчу в лугах траву. Но начал я, однако же, с вина. Так вот, хочу сказать: не налегаю. Мне должно видеть трезво и сполна Блины - блинами и луга - лугами. И женщину, которая ушла, Не называй разлюбленной тобою, А говори: "Такие, брат, дела". И - дальше, словно кони к водопою. О трезвость, нет надежнее опор, Твой чуткий щуп держу я как сапер. Нет, я тебя не предал и не выдал, Но логикой кое-какой подпер, Которая, увы, мой главный идол. 70-е

* * *

Когда я стану плохим старикашкой, Жадно питающимся кашкой, Больше овсяной, но также иной, То и тогда позабуду едва ли Там, на последнем своем перевале, Нашу любовь в Москве ледяной. Преувеличиваю?
– Малость. А что еще мне в жизни осталось? А вот что в жизни осталось мне: Без тени преувеличенья Изобразить любви теченье Коряги, тина, мусор на дне. 70-е

* * *

Проходит пять, и семь, и девять Вполне ничтожных лет. И все тускней в душе - что делать Серебряный твой след. Я рюмку медленно наполню, Я весел, стар и глуп. И ничего-то я не помню, Ни рук твоих, ни губ. На сердце ясно, пусто, чисто, Покойно и мертво. Неужто ничего? Почти что, Почти что ничего. 1978

ПАМЯТИ МАНДЕЛЬШТАМА

Перечитываю Мандельштама, А глаза отведу, не солгу Вижу: черная мерзлая яма С двумя зэками на снегу. Кто такие? Да им поручили Совершить тот нехитрый обряд. Далеко ж ты улегся в могиле От собратьев, несчастный собрат, От огней и камней петроградских, От Москвы, где не скучно отнюдь: Можно с Блюмкиным было задраться, Маяковскому сухо кивнуть. Можно было... Да только

на свете Нет уже ни того, ни того. Стала пуля, наперсница смерти, Шуткой чуть ли не бытовой. Можно было, с твоей-то сноровкой, Переводы тачать и тачать. И рукой, поначалу лишь робкой, Их толкать, наводняя печать. Черепной поработать коробкой И возвышенных прав не качать. Можно было и славить легонько, Кто ж дознается, что там в груди? Но поэзия - не велогонка, Где одно лишь: держись и крути. Ты не принял ведущий наш метод, Впалой грудью рванулся на дот, Не свихнулся со страху, как этот, И не скурвился сдуру, как тот. Заметался горящею тенью, Но спокойно сработало зло. И шепчу я в смятенном прозренье: – Как же горько тебе повезло На тоску, и на боль, и на силу, На таежную тишину, И, хоть страшно сказать, на Россию, А еще повезло - на жену. 80-е

* * *

У старого восточного поэта Я встретил непонятный нам призыв: Тиранить, невзлюбить себя. И это Сработало, до пят меня пронзив. Нет у Христа подобного завета, И не ищите. Тут видна рука Раскосого и сильного аскета, Что брюхо вспарывает в час рассвета И собственные держит потроха. Он сам с собой вчистую расквитался, Когда, взойдя на этот эшафот, Одной рукой за воздух он хватался, Другою - за распоротый живот. О харакири варварская сущность, Гордыня, злоба, мужество и спесь. Но с чем я против них, убогий, сунусь, Нестрогий весь, перегоревший весь? 80-е

* * *

Я подтверждаю письменно и устно, Что, полных шестьдесят отбыв годов, Преставиться, отметиться, загнуться Я не готов, покуда не готов. Душа надсадно красотой задета, В суглинке жизни вязнет коготок. И мне, как пред экзаменом студенту Еще б денек, а мне еще б годок. Но ведомство по выдаче отсрочек Чеканит якобинский свой ответ: Ты, гражданин, не выдал вещих строчек, Для пролонгации оснований нет. Ступай же в ночь промозглым коридором, Хоть до небытия и неохоч. И омнопоном или промедолом Попробуй кое-как себе помочь. 14 августа 1984