Стихи и эссе

Оден Уистан Хью

22

Просты, как в снах мечты — они и говорят Элементарным языком сердец, И мускулам веселья шлют заряд, Такой, что может заплясать мертвец; Они кривляют нас, меняясь каждый день, Отображая каждый в танце поворот, Они — свидетельство всех наших прошлых дел, Знать, соглядатаев заслав под видом нот. А пляшут подо что в ужасный этот год? Когда скончалась Австрия, когда Китай забыт, И снова занят Теруэл, когда Шанхай горит, И Франция обходит всех с: "Partout Il y a de la joie". Америка пришлет: "Do you love me as I love you".

23

Когда нам подтвердят все рупоры печали Триумф врагов и, что числа им несть, Что наши армии бегут и бастионы пали, И, что насилие ползет, как новая болезнь, И Зло привечено везде, и сожалеет каждый, Что матерью на свет произведен, Давайте вспомним тех, кто истины возжаждал И дезертировал, и среди них был он, Кто

десять лет молчал, но был трудами занят, Пока в Мюзоте [185] с уст не снял печать, Чтоб с миром нам не пребывать в разладе. И — за Свершенье — благодарный, со слезами Он вышел в ночь, чтоб башни приласкать, Как зверя укрощенного мы гладим.

185

Мюзот — загородное поместье в Швецарии, где в 1923 году Рильке завершил "Дуинские Эллегии": "Я вышел, чтобы приласкать мой маленький Мюзот, за то что хранил все это для меня и, в конце концов, дал возможность это совершить, и я погладил его, как прекрасное, косматое животное". (Избранные письма Р.М. Рильке 1902–1926).

24

Нет, не их имена. Это были другие — Кто, квадраты наметив, прямее струны, Проложили проспекты, где комплекс вины Ощущает прохожий, и клонятся выи Их самих, нелюбимых, кому без следа И пропасть, да и то, не в вещах же им длиться. А тем — тем нужны лишь счастливые лица, Чтобы в них пребывать, чтобы мы никогда Не вспомнили это ужасное время. Земля их плодит, как залив — рыбарей, А холмы — наших пастырей, сеющих семя, Чтобы нами взошли, как те зерна пшеницы; Это нашей крови возродить их, и в ней Им, кротким к цветам и потопам, храниться.

25

Закон для них еще и не открыт, но, видимо, суров. Вот, к солнцу тянутся прекрасные строенья, И, в их тени, как бледные растенья, Не выживают фанзы бедняков. Одно лишь истинно — судьбе до нас нет дела. Когда мы планами великими полны, Напомнит госпиталь, что все пред ним равны, И ничего важнее нет, чем собственное тело. И только детям здесь раздолье. Даже полицейский К ним снисходителен. Восходит к временам Иным их лепет. Ну, а взрослым, нам Оркестры, разве что, предскажут благодать В далеком будущем, где и сразиться не с кем. Мы учимся жалеть и бунтовать.

26

Да нет же, не тому даем мы имена: Кустарный промысел любви — куда как интересней, А игры детские, старинные поместья, Руины древние и, под плющем, стена! Один стяжатель бескорыстно ищет Непродаваемый, изысканный продукт, И только эгоисты, знать, найдут Святого в каждом непрактичном нищем. Да мы ль замыслили его — не дерзновений глыбы, Но этот, глазу незаметный, гран, Еще не давший нам фундамента для злобы? Но бедствия пришли и мы молчим, как рыбы, Дивясь тому, как изначальный план, В жизнь претворяясь, нам сбирает прибыль.

27

В предгорьях выбора скитаемся, останки Воспоминаний — наш заплечный груз: Нагие, теплые века естественной осанки И на устах невинных счастья вкус, И древний Юг тот, легкий, словно выдох, Туда, к нему идти нам предстоит. В конце концов, подсказывает выход И самый безнадежный лабиринт. И мы завидуем земле — она-то навсегда, Мы ж, подмастерья зла, обречены — на годы, Коль не были наги, как в этот мир врата, Чье совершенство мы и обратили в прах. Необходимость — вот иное имя для Свободы. Но только люди гор достойны жить в горах.

ИЗ КНИГИ "ИЗБРАННАЯ ПОЭЗИЯ У.Х.ОДЕНА" [186]

ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ

Листья все быстрей кружат… Няньки все в гробах лежат, Их цветочкам вышел век, — А колясок долог бег. Шепот вдруг со всех сторон Сдернет с нас восторга сон. Непоседливым рукам В забытьи застыть я дам. Сотни мертвых позади Топчут все наши пути, Деревянно машут вслед. Их любовь — обман и лед. Злобных троллей с вечных мест Голод гонит в голый лес. Соловей уж не поет. Ангел больше не придет. Невозможна, холодна, Впереди — горы глава. Водопадов белый вид Путников благословит.

186

В переводах Максима Немцова

Random House, Modern Library, New York, 1958

КАК-ТО ВЕЧЕРОМ

Как-то вечером вышел из дому я, — Толпа меня в центр повлекла, А улица очень похожа На море пшеницы была. У реки полноводной сидели, — И я слышал: пели они Под мостом железнодорожным: "Любовь! нет конца у любви. Любить буду, пока не сойдутся Вместе Африка и Китай, Пока рыбы не запоют хором, Реки в горы не станут летать. Любить буду, пока океаны Не повесят сушиться, отжав, И семь звезд не застонут, как утки, Улетая: мол, лета им жаль. Годы умчатся, как кролики, Ведь среди своих вечных основ Я держу Цветок Столетий И первую в мире любовь." Но все часы в городе этом Вдруг стали жужжать и звонить: "Не давай обмануть себя Времени — Время

нельзя покорить. Где в Кошмара норах Справедливость Стыдится своей наготы, Затаившись в тени, Время кашляет Всякий раз, лишь целуешься ты. В мигренях и тревогах Так жизнь и утечет. Сегодня или завтра Время свое возьмет. В зеленые долины Сползет ужасный лед. Сорвет Время нити танца, Ныряльщика прервет. Погрузи свои руки в воду, Опусти их на самое дно — Смотри же в таз, жалей же О том, что не пришло. Стучится ледник в дверцы шкапа. Пустыни вздох — из-под стола. И трещина в чайной чашке Путем в землю мертвых легла. Оборванцы банкноты мусолят там, Великан надуть Джека сумел. Там Пай-Мальчик бьется в истерике, Джилл сама ложится в постель. Вглядись же в смятеньи в поверхность, Не перестав повторять: Жизнь — это благословенье, Когда нет сил благословлять. Встань, обожги лик слезами. Встань, лоб к стеклу прислони. Соседа нечестно возлюбишь Ты сердцем нечестным своим." Был поздний, поздний вечер… Влюбленные ушли… Часы звонить прекратили… А воды реки все текли.

"Под поникшей жалкой ивой,"

Под поникшей жалкой ивой, Милый, не грусти И не медли — действуй, право, Думать прекрати. Горб хандры сбрось и плечами Поведи. Сотри пути С карты стран печали. Звон колоколов победно Шпиль разносит мерклый. Этот звон — по душам бедным, Что любовь отвергла. Все живое любит. Хватит Уступать Тоске утрат. Бей — победы ради. Стаи птиц, летя над миром, Путь свой изучили, И ручьи в стремленьи к морю Тонкий лед пробили. Твое пусто отрешенье. Хмарь стряхни, Иди ж, иди К желаний исполненью.

МИСС ДЖИ

Баллада

Я хочу рассказать вам повесть О бедной мисс Эдит Джи. Жила она на Кливдон-террас В номере 73. У нее были тонкие губы, Левый глаз немного косил, Покатые узкие плечи И не было вовсе груди. Темно-серый костюм из саржи, И шляпка у Мисс Джи была. Жила она на Кливдон-террас В спальне не больше стола. Был бордовый плащ для ненастья, Зонт зеленый — если гроза, И с корзинкой велосипед был, Где задние тормоза. Церковь Святого Алоиза Не так далеко была. Регулярно, к церковным базарам Вязала она, как могла. Мисс Джи смотрела на звезды, Говорила: "Никто не поймет, Что живу я на Кливдон-террас Всего на сто фунтов в год." Снились сны ей: она — королева, Скажем, Франции… Снился бал, И викарий Святого Алоиза На танец ее приглашал… Ураган вдруг дворец смел и музыку… По полям ее велик мчал. Бык огромный с лицом викария За ней гнался и грозно мычал. На затылке его дыхание — Она в страхе закрыла глаза: Ведь все медленней велосипед шел — Были там задние тормоза. Лето вновь украшало деревья, А зима разрушала скорей. Она ездила к службе вечерней, Застегнувшись до самых бровей. Ездила мимо пар влюбленных И лицо отвращала свое. Ездила мимо пар влюбленных — Они не приглашали ее. Мисс Джи в боковом приделе Слушала, как играет орган, И как хор поет сладко-сладко… Ей хороший денек был дан. Мисс Джи, в боковом приделе На колени скорей вставай… "Не введи меня в искушение, Быть порядочной девушкой дай." Словно волны, катились годы, Оставляя свой след на ней. Она поехала к доктору, Застегнувшись до самых бровей. Она поехала к доктору, Позвонила у белых дверей… "У меня все внутри изболелось. Вылечите меня поскорей." Доктор Томас ее осмотрел всю, А потом осмотрел еще раз И спросил, вымыв тщательно руки: "Почему пришли только сейчас?" Доктор Томас сидел за обедом, Перемены блюда он ждал И, из хлеба шарики скатывая, "Рак — забавная штука," — сказал. Позвонила жена в колокольчик: "Ну к чему за столом говорить?" Он ответил: "Мисс Джи заходила. Я боюсь, недолго ей жить." Мисс Джи, пока поздно не стало, Увезли в больницу скорей. Лежала в палате для женщин С одеялом до самых бровей. Вот ее на стол положили — Студентам вдруг стало смешно, — И главный хирург мистер Роуз Пополам разрезал ее. Мистер Роуз повернулся к студентам И сказал: "Вот вам, господа, Уникальный случай саркомы, Развитой как никогда." Увезли ее в то отделенье, Предварительно сняв со стола, Где группа с первого курса Анатомью учить бы могла. А там, привязав ее к крючьям, Да, подвесили мисс Эдит Джи И диссектомию колена Аккуратно произвели.