Стихи (3)

Рембо Артюр

(Ярко раскрашенная бельгийская

гравюра, продается в Шарлеруа

за 35 сантимов)

Посередине, в голубом апофеозе

Сам император на лошадке расписной:

Как папенька, он мил, подобно Зевсу, грозен,

И в свете розовом все видит пред собой.

Внизу солдатики толпятся, барабаны

Мерцают золотом, алеет пушек ряд.

Глядит Питу на полководца беспрестанно,

И восхищением глаза его горят.

Чуть справа Дюманэ,

уже готовый к бою,

Опершись на ружье, мотает головою,

Вопя: "Да здравствует!.." А кто-то рядом - нем.

Как солнце черное, сверкает кивер где-то,

И простодушный, в красно-синее одетый,

Бормочет Бокийон: "Да здравствует?.. Зачем?"

Октябрь 70

XXII

Шкаф

Вот старый шкаф резной, чей дуб в разводах темных

На добрых стариков стал походить давно;

Распахнут шкаф, и мгла из всех углов укромных

Влекущий запах льет, как старое вино.

Полным-полно всего: старья нагроможденье,

Приятно пахнущее желтое белье,

Косынка бабушки, где есть изображенье

Грифона, кружева, и ленты, и тряпье;

Тут медальоны вы найдете и портреты,

Прядь белую волос и прядь другого цвета,

Одежду детскую, засохшие цветы...

О шкаф былых времен! Историй всяких кучу

И сказок множество хранишь надежно ты

За этой дверцей, почерневшей и скрипучей.

Октябрь, 70

XXIII

Богема

(Фантазия)

Засунув кулаки в дырявые карманы,

Под небом брел я вдаль, был, Муза, твой вассал.

Какие - о-ля-ля!
– в мечтах я рисовал

Великолепные любовные романы!

В своих единственных, разодранных штанах

Я брел, в пути срывая рифмы и мечтая.

К Большой Медведице моя корчма пустая

Прижалась. Шорох звезд я слышал в небесах.

В траву усевшись у обочины дорожной,

Сентябрьским вечером, ронявшим осторожно

Мне на лицо росу, я плел из рифм венки.

И окруженный фантастичными тенями,

На обуви моей, израненной камнями,

Как струны лиры, я натягивал шнурки.

СТИХОТВОРЕНИЯ 1871 ГОДА

XXIV

Голова фавна

Среди листвы зелено-золотой,

Листвы, чей контур зыбок и где спящий

Скрыт поцелуй, - там быстрый и живой

Фавн, разорвавший вдруг узоры чащи,

Мелькает, и видны глаза и рот,

Цветы грызет он белыми зубами,

Сорвался смех с пурпурных губ, и вот

Слышны его раскаты за ветвями.

Когда же фавн, как белка, убежал,

На листьях оставался смех дрожащий,

И, снегирем напуган, чуть дрожал

Зеленый

поцелуй безмолвной чащи.

1871

XXV

Сидящие

Черны от папиллом, корявые, с кругами

Зелеными у глаз, с фалангами в узлах,

С затылками, где злость топорщится буграми

И расцветает, как проказа на стенах,

Они в припадочном соитии привили

К скелетам стульев свой немыслимый каркас;

С брусками дерева сплетаются в бессилье

Их ноги по утрам, и днем, и в поздний час.

Да, эти старики с сиденьями своими

Едины и в жару и в дни, когда их взгляд

На окна устремлен, где увядает иней,

И дрожью жаб они мучительно дрожат.

Но милостивы к ним сиденья, чья солома

К телам костлявым их приучена давно;

Дух солнца прошлых лет вновь светится знакомо

В колосьях, что сплелись, отдав свое зерно.

И вот Сидящие, к зубам поджав колени

И барабаня по сидениям слегка,

Внимают грустным баркаролам, и в томленье

Качается, как на волнах, у них башка.

Не заставляйте их вставать! Крушенье это!

Подобно битому коту, они шипят,

Топорщатся штаны - о ярость без ответа!

Наружу вылезя, ключицы заскрипят.

И вы услышите шагов их мерзкий шорох,

Удары лысин о дверные косяки,

И пуговицы их - зрачки, что в коридорах

Вопьются вам в глаза, спасаясь от тоски.

Когда ж назад они вернутся, взгляд их черный

Яд источать начнет, как взгляд побитых сук,

И пот вас прошибет, когда начнет упорно

Воронка страшная засасывать вас вдруг.

Упрятав кулаки под грязные манжеты,

Они припомнят тех, кто их заставил встать;

Под подбородком их, до вечера с рассвета,

Миндалин гроздья будут двигаться опять.

Когда же голову на локоть сон склоняет,

Тогда зачавшие сиденья снятся им

И стулья-малыши, чья прелесть обрамляет

Конторы важные присутствием своим.

Цветы чернильные укачивают спящих,

Пыльцу выплевывая в виде запятых

На этих стариков, как на горшке сидящих...

– И колос высохший щекочет член у них.

XXVI

Таможенники

Кто говорит "Эх-ма!" и говорит "К чертям!"

Солдаты, моряки, Империи осколки

Ничто пред Воинством, которое, как волки,

Таится вдоль границ, лазурь калеча там.

При трубке, с тесаком, все презирая толки,

Они на страшный пир выходят по ночам

И псов на привязи ведут, когда к лесам