Стерегущий
Шрифт:
— Ну как, Владимир Иванович, есть еще кто? — спросил Макаров, когда Ухтомский вышел.
— Так точно. Какой-то очень настойчивый негоциант. [3]
— Ну, что делать, зовите.
Вошел плотный мужчина, небольшого роста, во фраке. Оглянулся неуверенно на пустое кресло и торопливо затараторил:
— Ваше превосходительство, я к вам за правдой. Нужно оградить граждан наших окраин от организованного произвола и грабежа.
— Да вы успокойтесь. Сядьте. В чем, собственно, дело?
3
Негоциант —
Мужчина грузно сел в кресло, откашлялся.
— Дело мое и маленькое и большое. Под Юзовкою у меня были угольные копи. Не буду говорить как, но на них я потерял миллионное состояние и, по пословице «чем ушибся, тем и лечись», отправился в тысяча девятисотом году на Дальний Восток; посетил Порт-Артур, Дальний, Корею. Там, на далекой окраине, я убедился, что государство наше страдает многими вековыми болезнями, которые являются национальной катастрофой.
Он поперхнулся на трудном слове и взволнованно вытер платком вспотевший лоб.
— Болезни эти, — продолжал он после глубокого вздоха, — казнокрадство, хищения, продажность — охватывают всех, начиная от тайных советников до регистраторов, ибо каждый хочет питаться, но питаться не для удовлетворения голода, а в силу традиций — до пресыщения, до разврата. Ну, это дело пятое. Шут с ним. С этим мириться можно. Плохо то, что не дают хода лучшим силам государства, способным на частную инициативу, на деятельный, а не канцелярский патриотизм.
— Тэк-с, — протянул Макаров, подбирая бороду в руки и пряча в нее улыбающееся лицо.
А негоциант торопился выкладывать свои сумбурные, сбивчивые мысли:
— Корея и Манчжурия — это ведь не башкирские земли, не Черноморское побережье, которыми мы вольны распоряжаться у себя дома, разделывая их по-своему. Манчжурия как-никак все же часть — и очень большая — иностранной территории, а Корея — независимое государство.
— Как, кстати, в этих краях сейчас? Спокойно? — как бы невзначай перебил Макаров.
— На Ляодуне особых событий нет, ну, а в северной части Манчжурии китайское население неспокойно. Недовольство замечается во всех слоях.
Досужие люди уверяют, что для ведения весьма странных дел на Дальнем Востоке стихийно возник малый департамент, не значащийся в списках никакого министерства. Чиновников этого департамента, как и строителей железной дороги, китайцы называют «машинка-капитан», производя этот титул от слова «мошенник».
— Я вижу, золотые россыпи у вас там.
— Для некоторых — да. Все крупные строительные работы на железной дороге, в Дальнем и в Порт-Артуре сдаются за крупные взятки китайскому подрядчику Тифонтаю.
— А это что за фигура?
— Самая загадочная. Бывший китайский генерал. Несомненный японский шпион. Владелец на Ляодуне опиекурилен и публичных домов. Строит в Порт-Артуре все крепостные сооружения, а в Дальнем — и порт и доки. Самолично рубит головы китайцам. Закупает в России цемент, но русский цемент достигает Дальнего Востока с подменными коносаментами [4] и направляется в Японию, а японский низкопробный цемент сбывается нам под русскими этикетками…
— Тэк-с. Чем же, собственно, я могу быть вам полезным?
4
Коносамент — накладная с обозначением количества, рода и веса груза.
— Я,
«Уголь, уголь… — подумал Макаров. — Темный хлеб машин, извлекаемый из пасти копей. Сколько людей около него копошится! Одни честно, по-трудовому, а другие жульнически».
— Подлец Гинзбург, — вслух проговорил он. — Презрение к нему осталось у меня навсегда еще с тысяча восемьсот девяносто пятого года, когда я имел честь командовать Тихоокеанской эскадрой. Насчет вашего предложения могу посоветовать пока одно. Вопросами угля у нас занимается Адмиралтейство. Обратитесь к нему. Оно потребует от вас докладной записки. Ознакомьте меня с нею, тогда я буду говорить с вами определенно.
— Интересный субъект, — сказал адмирал Семенову, когда за негоциантом захлопнулась дверь. — Жуликов, аферистов, казнокрадов клеймит. Но мне думается, что это тоже один из дальневосточных жучков-короедов, накинувшихся на лесные концессии на Ялу. Поставь его вместо Гинзбурга, таким же мерзавцем окажется, если не хуже.
Пожилой матрос в синей форменке с боцманскими лычками на покатых плечах принял тяжелое меховое пальто, пушистую бобровую шапку с бархатным верхом, почтительно покосился на офицерский георгиевский крест в петлице гражданского сюртука посетителя.
— Как прикажете доложить? — спросил он, открывая дверь в гостиную.
— Художник Верещагин.
— Василий Васильевич, боже мой, как я счастлива! — быстро вышла из соседней комнаты Макарова, сверкая белозубой улыбкой. — Садитесь сюда. Или нет, сюда, рядом со мной. Надолго к нам? Путешествуете? — Адмиральша сыпала словами, и было видно, что она искренне рада гостю.
Отвечая, Верещагин разглядывал Капитолину Николаевну глазами профессионала-художника. Изящна, грациозна, несмотря на начинающуюся полноту. Темная волна волос подобрана с нарочитой небрежностью. Высокий лоб и свободный разлет бровей. Конечно, не сверкающая юностью «розоперстая Эос», [5] не «властительница Принцевых островов», но все же пленительная Капочка. Сколько ей сейчас? Замуж вышла в семьдесят девятом году, девятнадцати лет, выходит, ей сейчас…
5
Эос — в греческой мифологии — богиня, обоготворенная утренняя заря; у римлян — Аврора.
Окончательных итогов Верещагин подвести не успел. Макарова со звонким восклицанием сорвалась с кресла и бросилась навстречу новому посетителю.
Верещагин сразу же узнал Галевича, хотя и не виделся с ним лет двадцать.
Галевич на ходу целовал протянутые ему Макаровой руки; движения его были изящны, как всегда.
Он тоже узнал художника. Оба дружески улыбнулись, сердечно обменялись крепким рукопожатием и приветствиями.
— Такой коротенький день, и так много радостей, совершенно неожиданных, — растроганно звучал около них голос хозяйки. — Прямо не верю… Василий Васильевич! Владислав Францевич!.. Сколько лет, сколько зим пролетело над Принцевыми островами уже без нас, и вот мы опять вместе! Так и кажется, что раскроется дверь и впустит нашу дорогую Ритушу…