Стерегущие дом
Шрифт:
— Гарри, кто это там на полу?
Гарри Армстронг взглянул на спящего.
— Лица не видно.
Вернулся Оливер. Белая куртка на нем была измята, в пятнах. Выдрана пуговица, обвис карман. По лбу, по шее с густо напомаженных волос растекся бриллиантин. Оливер пытался стереть его голубым, внушительных размеров носовым платком, но тщетно.
— Жениха уложил? — спросил Уильям.
Оливер кивнул.
— Вроде бы всех проводили.
Гарри Армстронг хохотнул и показал пальцем.
— Этого забыл, Оливер.
Оливер поглядел на свернувшуюся
— Хотите, чтобы я его увел?
Гарри Армстронг неуверенно поднялся на ноги.
— Взгляни-ка, кто это.
Оливер подошел, заглянул в лицо.
— Мистер Бэннистер.
Уильям сказал:
— Ему и так хорошо, не трогай. А я пошел купаться. Гарри Армстронг на мгновение задумался.
— И я с тобой.
Тогда Оливер надел поверх белой куртки пальто и пошел следом за ними на другой конец улицы. Он смотрел, как они сбросили одежду и скользнули в ледяную воду реки Провиденс. Потом поднял воротник, отыскал подходящий пенек, сел и стал терпеливо ждать. Вокруг него, пересмеиваясь, собралась стайка черных мальчишек.
Вечером, чистые, выбритые, с ломотой в каждом суставе, мужчины — всем скопом, человек тридцать, если не больше, — поехали к Хаулендам на свадьбу.
Во время обряда в переполненной гостиной, пока методистский священник Джон Хейл со всевозможной торжественностью произносил привычные слова, взгляд Уильяма остановился на связке зелени, висевшей прямо над портретом его деда. Он мог бы поклясться, что видит в плотной массе перевитой листвы своеобразные очертания ядовитого сумаха.
Потом, когда жених с невестой уехали, Энни сказала:
— Дивное было венчание, я такого ни у кого не видала.
А он отозвался:
— Ты ядовитого сумаха не боишься?
— Боже праведный, Уилли… ну, нет.
— Я заметил несколько веток среди прочей зелени.
Она взглянула на него с усмешкой — такой он не видел у нее с самого детства. Да еще и подмигнула ему — чуть-чуть дрогнула веком.
— Зеленый, и ладно, — сказала она. — А зелени не хватало.
В тот вечер Энни хлебнула лишнего, хихикала, как молоденькая, подсела к роялю, играла, пела «Хуаниту», «Палисандровый спинет», «Кэтлин», «В траурной рамке письмо», покуда не заснула, уронив голову на клавиши. А так как особа она была грузная, никто не решился отнести ее наверх (к тому времени слуги перепились под стать гостям), и ее уложили спать на диване в столовой. А еще позже, когда взошла луна, большинство мужчин двинулось на охоту, спотыкаясь, горланя песни, — по полям, через заборы; за ними на нетвердых ногах поспевали негры с бутылями виски, впереди буро-белыми вспышками мелькали собаки.
Уильям, как того требует вежливость, проводил их, но вскоре повернул назад, вышел прямиком на дорогу и зашагал домой. Ему вспомнились свадьбы, на которых он гулял в молодости здесь, среди этих самых лесов и холмов близ Атланты. Все они мало чем отличались от этой. Пьяные голоса мужчин и ныне звучали, как прежде. И тот же знакомый лай собак, и ночной ветер не
Мало-помалу, день за днем, гости разъезжались. К концу второй недели не осталось никого, кроме Энни. Ее муж уехал на другой же день после венчания — его ждали дела в конторе — и забрал с собой детей. Энни задержалась; надо было закрыть нежилые комнаты.
Уильяма она и спрашивать не стала. Взяла шесть горничных, нанятых к свадьбе (повариха Рамона была стара и с причудами, ее оставили в покое), и провозилась с ними целую неделю. Они закрыли и заперли ставни, сняли занавески и уложили в сундуки, скатали ковры и пересыпали их нафталиновыми шариками, чтобы не заводились мыши; накрыли матрацы листами плотной оберточной бумаги. Дымоходы заткнули газетами, чтобы не залетали стрижи и ласточки. Одну за другой заперли двери — двери комнат, двери пристроек. Пока наконец не было убрано все.
В последний вечер Энни сказала:
— А ты знаешь, что в доме одних только спален двадцать две, если считать с тремя верхними в дедушкином крыле?
— Нет, я не знал, — сказал Уильям.
— Всю жизнь здесь прожили, а как-то ни разу в голову не пришло сосчитать спальни.
— Забавно, — сказал Уильям.
— На мою свадьбу все-все пооткрывали, — сказала Энни, вспоминая. — Наверно, этим занималась мама. Я-то сама, помнится, пальцем не шевельнула.
Чтобы доставить ей удовольствие, Уильям сказал:
— У тебя знатная была свадьба.
Она широко улыбнулась.
— Все думала спросить у отца, во сколько она обошлась, да как-то не пришлось… Но уж повеселились на славу.
…Под восторженный визг женщин мужчины выбили выстрелами все стекла в церкви; они въезжали верхом на лошадях в аптеку, в гостиницу, в здание вокзала. Дело было в июле, на железнодорожных платформах горами лежали арбузы, дожидаясь погрузки. Тысячи арбузов. А наутро вся главная улица была покрыта скользким месивом от мякоти и косточек раздавленных арбузов…
Она, посмеиваясь, вспомнила.
Уильям потрепал ее по плечу, довольный, что сумел сделать ей приятное. «А она ничего, — думал он. — Не ее вина, если толста, стара, скучновата… Как и я, — подумал он, — совсем как я».
— Теперь эти комнаты, верно, откроют не скоро. Разве что когда у Абигейл детки начнут справлять свадьбы.
— Вероятно, — коротко сказал он.
Она плутовато покосилась на него.
— Уилли, а ты ревнуешь.
— Ты старая дурища, Энни, — сказал Уильям.
Она сидела и все посмеивалась, как будто не слышала его, так что в конце концов ему просто захотелось стукнуть ее чем-нибудь тяжелым по голове. Он уж совсем было собрался, но тут она встала, налила виски, подала ему; налила и себе.
Сидя на старых стульях, в старинном доме, вычищенном и выскобленном до неестественного блеска, опустевшем после отъезда людей, которым он служил кровом, они выпили друг за друга.
— За удачу! — сказал сестре Уильям Хауленд.
— За твое будущее, Уилли! — И снова, кажется, подмигнула.