Степан Разин
Шрифт:
Свет померк
Наумов не отходил от Степана. Тот лежал неподвижный, как мертвый, в шатре при свете мерцающей свечки. Надвигалась ночь. Наумов не ждал ночного нападения воеводы. Он призвал к себе Чикмаза, сговорился с ним выставить караулы. Алеше Протакину указал держать вокруг стана разъезды. Велел собрать все остатки Конницы и пехоты, пересчитать боевой припас и оружие.
Разин внезапно очнулся, когда Наумов беседовал с есаулами.
– Кто бит, Наумыч? – спросил он.
– Стоим, батька, держимся крепко, – ответил
– Вели-ка свечу вздуть, – сказал Степан.
– Свеча ведь горит, Тимофеич, а больше на что! – возразил Наумов.
– Не вижу свечи... Поднеси-ка ко мне поближе, – потребовал Разин.
Наумов поднес свечку к самому лицу атамана.
– Чего я сказал! Дай свечку! – нетерпеливо прикрикнул Степан.
– Держу свечу, батька, – дрогнувшим голосом тихо ответил Наумов. Он понял, что Разин ослеп.
– Вон... чего... окаянный драгун... мне содеял... – еще тише Наумова сказал атаман. – Слеп я, тезка... не вижу света...
– Пройдет, отморгаешься, батька!.. Ум тверез, и язык прилежен... Лежи-ка в покое... Я стану осадой стоять...
– Слышь, тезка, ты тотчас гони казаков на добрых конях к Максиму Осипову под Нижний, под Казань – к Ал макаю да к Михайле Харитонову – на черту, в Наровчат, чтобы слали к нам войско сюды, сколько есть, на подмогу, – трезво и сохраняя спокойствие, сказал Разин. – Воевода побит хуже нас. Нам лишь с силой сейчас пособраться...
– Я, батька, послал уже гонцов за подмогой, ко всем послал, – отозвался Наумов. – Мыслю, наскоре будет подмога.
– Сережку ко мне призови, – внезапно сказал Степан.
– Сергей побит, Тимофеич. Ты сам его видел, как он лежал невдали от моста.
– Что ты врешь! – внезапно вскричал Степан, привскочив с подушек. – Сергея зови! Окаянное сердце, зови мне Сергея!.. Он первым станет по мне... Где Сергей?!
– Батька, ляг.
– Где Сергей?!
– Нет Сергея, порублен у пушек в бою... – увещевал Наумов.
– Кто Сережку срубил? Кто срубил? – кричал Разин.
– Ляг, батька. Руда полилась, не уймешь, – уговаривал есаул.
Степан вскочил на ноги, шаря на поясе саблю, и, не найдя ее, крикнул:
– Изме-ена-а!.. Изме-ена-а!.. – и пал на ковер...
Он бредил...
Наумов оставил возле него двоих казаков, сам же вышел на вал – послушать в ночи, как живет войско. К нему подвели перебежчика от Барятинского, стрельца.
– Сведите меня к атаману, – требовал тот.
– Я сам атаман, – поспешно сказал Наумов, предупреждая ответ казаков.
– Не признали тебя в темноте-то, батька Степан Тимофеич, – сообразив, живо ответил один из дозорных, приведший стрельца.
– Сговор между бояр, – сообщил стрелец. – Как ты ныне учнешь бой, так разом отбить вас от Волги, челны и струги угнать вверх...
Наумов тотчас же выслал разъезды к Волге, где у берега стояли челны и струги. По стругам велел зарядить фальконеты, направив их жерлами на берег... Небольшой опалубленный челн с десятком гребцов он указал пригнать в камыши, на случай, в тайное место. Крестьянскому вожаку есаулу Федотову из симбирских крестьян он поручил наблюдать осаду, пока отвезет в безопасное место раненого Степана, и с десятком
У самого берега встретился им конный дозор.
– Шум от Волги, – сказал атаман конной сотни, – у берега людно. Кони ржут, люди голос дают...
Наумов прислушался. Невдалеке поднимался гул голосов. Послышалось одинокое ржанье...
– Угонят челны, тогда пропадем тут, как мухи, – заметил Прокоп, сопровождавший Наумова.
– Поспеем, уйдем. Главное дело – нам батьку спасти да донских, – отозвался Наумов.
– А как мужики? Неужто всех на челны возьмешь?
– Куды их к чертям!.. Как сами сумеют! – ответил Наумов. – Давай-ка покуда спасать атамана, а там поглядим, – заключил он.
По едва приметной тропе всадники заторопились к берегу. В камышах, идя по колено в воде, погрузили Разина в челн, когда от острожка послышалась пушечная пальба и пищальный бой.
– Живо в дозор! – приказал Прокопу Наумов. – Я тут буду с батькой...
В тихий час Наумов любил поговорить о казацком житье, вспомнить донскую рыбную ловлю, Черкасск. Любил и Прокоп разговоры про Тихий Дон, на этом они сошлись и в последнее время стали почти неразлучны.
В волнении ждал Прокоп своего часа возле раненого Степана. С десяток сообщников было у него в своей Понизовской станице, с десяток верных людей, тайных друзей Корнилы. С ними можно было бы захватить атамана, прорваться из казацкого стана и выдать Разина воеводам. Но, кроме таких ближних Прокопу людей, большинство были в Понизовской станице верные разинцы, которые не спустили бы своему есаулу измены. Из казаков своей станицы больше всех опасался Прокоп Никиту Петуха, бесстрашного малого, который увлек всю станицу Прокопа в жестокую схватку с драгунами над павшим с коня Степаном и вот не отходит теперь от его шатра. Прокоп его знал как казака, готового в любой час сложить свою голову за атамана. При нем Прокоп не решился бы на измену.
И вдруг в голове Прокопа словно сверкнула молния.
– Никитушка, слушай-ка, брат, скачи живо в город, в дом атаманский, – сказал он. – Там на задах невелика избушка, а в ней атаманова люба, Марьей зовут, как твою, ты сказывал, звали... Бояре ить в город влезут, схватят ее, атаманову радость, спекут на углях. Ой, как кручиниться батька станет!.. Да и руки-то женские наших казацких нежнее... Вези ее живо сюда, чтобы ходила за батькой, покуда оправится.
И Никита пустился в город...
После того как ушел Степан с атаманихой, Марья озлилась. «Врешь, Степан Тимофеич! Ушел, так и мыслишь, что я все спущу? Как не так! Вот оденусь сейчас да и в Астрахань съеду! Не мужняя жена я тебе – не догонишь, любить не заставишь! Ступай в леса со своей шишигой лесной! Врешь, не уйдешь! Ныне сам полюбил меня. Нагорюешься, коли покину... Мало ли кто там к тебе приберется да станет мне хальное молвить, а я и терпи? Сам бы иной заступился!.. Ведь глупый, не видит того, что ей перед ним красоваться охота пришла... Простая душа-то, он мыслит, она прибралась по ратным делам, а женка – так женка и есть! Небось с есаулами со своими со всеми...»